Катька минуту постояла, изучая то, что на портрете называлось красивым словом «каре», а потом закрыла трельяжные створки так, что возник темный полированный прямоугольник с глубокой трещиной посередине, сквозь которую поблескивала зеркальная поверхность.
«Вот горе так горе», – призналась себе девочка и от досады заревела. Теперь и юбка не нужна. Кто такого урода полюбит? Ответ напрашивался сам собой. Конечно, никто. А уж тем более он…
К приходу матери Катька успокоилась, точнее – иссушила весь запас влаги в своем небольшом организме.
Антонина Ивановна явилась хмурая, в красных пятнах и вся какая-то растрепанная. О результатах своего похода рассказывать не торопилась. Видимо, не было их, результатов.
Обнаружив зареванную дочь, Самохвалова уселась на тахту рядом и бесстрастно сказала:
– Ну и что теперь? Обкорналась?
Катька зашмыгала.
– Я ж тебе предлагала! Я б сама, зато аккуратно, по плечи. А теперь вот что? Красавицей стала? Нет уж, Катерина, никакая стрижка тебя не спасет. Не встретишь хорошего человека, хоть трусы на голову надевай, все без толку.
Катька уткнулась в колени, спрятав лицо от матери. Антонина Ивановна этот нюанс в поведении дочери решила не учитывать и потребовала:
– Посмотри на меня!
Девочка нехотя подняла голову.
– Ты зачем это сделала?
Катька, не отрываясь, молча смотрела на мать.
– Из-за него?
Девочка прищурилась.
– Да не приедет он! – застонала Антонина. – Не приедет. Не жди!
– Ка-а-к? – выдавила из себя Катька.
– А вот так! Не будет он в Связь поступать.
Чем сильнее бушевала Антонина, тем больше обмякала ее дочь, периодически всхлипывая и вытирая нос ладонью, пока не привалилась к материнскому плечу и не затихла. Женщина, почувствовав непривычную тяжесть, скосила глаза и обняла девочку, бережно поглаживая ее по руке.
– Не плачь, дурочка. Волосы отрастут. Ты вырастешь. Школу закончишь. В институт пойдешь. И я рядом.