Он благодарит меня сальной улыбочкой, потом нарочито неспеша смакует кофе — один глоток, второй, третий. Все подчеркнуто молча и все с той же рожей, густо помазанной самолюбованием. Ему нравится быть абсолютным хозяином положения. Он может позволить себе завалиться посреди ночи в чужой дом, вести себя барином и видеть, что жертве не останется ничего другого, кроме как послушно следовать этим правилам игры. Которые он в любой момент может изменить.
— Если бы Регинка варила такой же кофе — я бы, наверное, и траур носил подольше, — нарушает долгое молчание Завольский.
— Нам всем будет очень ее не хватать, — говорю казенную фразу и не скрываю этого. Это просто формальности. Мы оба знаем, что мне совершенно не за что ее любить.
— Садись, девочка, — приказывает с барского плеча. Еще одна демонстрация того, что он хозяин всегда и везде, даже в чужой квартире. — В ногах правды нет.
У меня нет гостевого кресла, а тащить с кухни барный стул будет просто верхом нелепицы.
"Я крепко стискиваю зубы и напоминаю себе, что всё, что я о нем предполагаю (насчет моего разоблачения) пока существует только у меня в голове. С огромной долей вероятности, все это правда, но пока никак формально не подтверждено — нужно косить под дурочку.
— Ты хорошо поработала, девочка, — неожиданно начинает старый боров, — я очень тобой доволен. Знаешь, даже сомневался, что ты не рискнешь подписать сделку.
— В этом не было никаких рисков, — абсолютно натурально пожимаю плечами.
— Только под дуру не коси — не порти этот хороший вечер. — В его голосе чувствуется угроза, но внешне Завольский абсолютно никак не меняет ни позу, ни выражение лица, ни даже тон голоса.
— Я этого и не отрицала, — так же храню спокойствие, хотя мне это в разы сложнее — по крайней мере, к его жирному потному лбу не приставлены две пары глаз его охранников, готовых по первому свистку устроить мне «маленький, но очень несчастный случай».