И словно проглотив комок, хрипло продолжал: — Тюрьма там, допросы, лагерь трудового перевоспитания или какие другие мучения… — все это я беру на себя…
За окном надсадно крикнули:
— Хуаннянь! С лошадьми беда! Лежат, не поднимаются! — это был Эрлэн, конюх первой бригады.
— Дядя Хуаннянь, слышите? — счетовод Цуй Вэнь настроился весьма решительно. — Не только люди — скотина не может ждать. По-моему, зерно надо брать! Пусть рушится на нас небо! Мы, члены совета, подопрем его!
Все повскакали с мест, загалдели:
— Так! Верно! Именно так!
Последним слово взял Ли Тунчжун:
— Дядюшка Лаоган! Знаю, что нарушаю закон, ты уж прости мне эту вину.
Заседание окончилось. Приняв трудное решение, люди постепенно успокоились и покинули контору.
За чьим-то заклеенным бумагой окном мелькнули тени, послышались возгласы, прерываемые плачем:
— Батюшка, проснись… да проснись же! Хлеб-спаситель идет!
9. На скотном дворе
Со скотного двора третьей бригады старик Ли Тао уже передал мулов возчикам: двух в качестве коренных, четырех пристяжными — и теперь в прекрасном настроении держал речь перед остальными, привязанными к кормушкам, подопечными.
— Идет зерно с государственного склада! Перетерпели трудное время, пережили!
Откинув ватный полог, заменявший дверь, вошли Тунчжун, Сяокуань и конюх первой бригады Эрлэн. Сяокуань заговорщически подмигнул Тунчжуну и обратился к старику:
— Дядя Ли Тао, посмотрите, коммунары первой бригады пришли к вам за опытом!
Стоявший возле яслей старик обернулся:
— Скажешь тоже, жрать нечего, а он — за опытом!
— Скотина у тебя справная даже в лихолетье, хоть бери да запрягай.
— Кормлю как? — старик испытал такое чувство, какое приходит к человеку в зной, когда на него вдруг помашут веером. — Животина — тварь бессловесная. Все зависит от нас, людей. — Он переводил взгляд с сына на Сяокуаня.