Средний возраст

Помню, как ты спросила меня в тот вечер:

„А разве нельзя не ехать?“

Трудно в двух словах ответить тебе, объяснить, почему мы не можем не уехать. В последние несколько месяцев не было дня, чтобы мы с Лю не разбирали все „за“ и „против“. Причин, заставивших нас принять это решение, много. Это и будущее дочери, и перспективы Лю, и мои тоже. Но все это не успокаивает внутреннюю боль, не убеждает в разумности нашего решения. Страна вступает в новую эпоху, и нет оснований убегать от миссии, возложенной на нас историей (а может быть, и народом).

Мы — плоть от плоти рабочих и крестьян, можем ли мы предать их?

Я намного слабее тебя. И хотя на мою долю за это лихолетье выпало куда меньше испытаний, чем на твою, я не умела переносить их так же стойко, как ты. Я не умела сдерживаться, молча терпеть злобные выпады, нескончаемый поток клеветы. И вовсе не потому, что была сильнее тебя, наоборот: нервы мои не выдерживали. Мне даже приходило в голову, что смерть лучше этого унизительного прозябания! Только ради дочери я подавила в себе эту мысль.

В те годы, когда мой муж сидел в тюрьме как „особо опасный“ элемент, я даже представить себе не могла, что выдержу, выживу и своими глазами увижу победу над „бандой четырех“!

Эти горести, разумеется, дело прошлого. Прав Фу Цзяцзе, „мрак отступил, впереди свет“. Но, увы, фанатизм, взращенный Линь Бяо и „бандой четырех“ у целого поколения, не искоренить за короткий срок. Еще много воды утечет, покуда нас коснется новая политика. От застарелой ненависти трудно избавиться, людская молва страшна.

Я страшусь воспоминаний, мне недостает твоего мужества!

Помню, однажды во время кампании критики „белых специалистов“ „недоросли“, орудовавшие в лечебно-санитарных пунктах, повели эту критику персонально против нас с тобой. Когда мы выходили из больницы после проработки, я сказала: „Их не поймешь: то ратуют за повышение квалификации, то бьют за нее. В знак протеста не пойду больше на собрание“. „Брось, — ответила ты. — Пусть собираются хоть сто раз, мне все равно.

Операции-то, как ни крути, делать нам. Я приду домой и, как всегда, возьмусь за книги“. „Тебя оскорбляли, на тебя клеветали, неужто тебе не обидно?“ — спросила я. И ты, усмехнувшись, ответила: „Я весь день так кручусь, что мне недосуг думать об этом!“ Как я уважала тебя за это! Расставаясь, ты предупредила меня: „Смотри не проговорись Фу Цзяцзе. У него своих забот хватает“. Мы в молчании шли по улице. Твое лицо дышало спокойной уверенностью.