Она сидела за столом, сжав плечи, с сухими глазами, и гневные слова старшей сестры будто не касались ее.
— И что ты, Надюш, взъелась-то? Уеду. Пойду работать на ферму… Не одна я, — попыталась поставить заслон красноречию сестры Варя, но Надя после этого еще больше воспылала, с трудом сдерживая себя от желания перейти на крик.
— Уеду?! На ферму?! Я тебе так уеду, я тебе покажу такую ферму, что ты своих родных не узнаешь! Привыкли в навозе копаться! Хватит! На нас бабушка с дедом, мать с отцом наработали!
Придя в себя после гневной вспышки, Надя заговорила спокойно, участливо поглядывая на сестру:
— Ты подожди, Тростинка, не отчаивайся: скоро приедет Валерий, может быть, он поможет.
И только Надя сказала эти слова, дверь открылась, и вошел Валерий, озабоченный, уставший, еще живущий теми интересами, которые владели им целый день в беспокойном кабинете секретаря горкома партии.
Валерий кинул кожаную папку на диван, повесил плащ и шляпу, шагнув, тут же остановился.
— Вечер добрый, милые сестрицы! — сказал он тихо, без обычного веселья, в одно мгновение поняв, что произошло.
Надя и Варя промолчали. Валерий прошел к окну, присел на ближайший стул.
— На чем посыпалась, Тростинка? — спросил Валерий.
— Сочинение, — чуть слышно ответила Варя, сидевшая за столом, в той же позе — безразличия ко всему.
Надя скороговоркой пересказала ошибки в сочинении Вари и тут же пошла на Валерия в атаку:
— Что ж, товарищ Кондратьев, думаю, не оставишь без помощи родную и единственную сестру жены, если, конечно, жена для тебя что-нибудь стоит.
Надя не просто говорила, а каждое слово вещала.
Опершись ручками на свои крутые бедра, Надя без тени смущения притопывала обутыми в золоченые туфельки ногами, как бы ставила точки.