Заглядывать в окно она не решилась.
— Почему мы все время должны встречаться тайком? — женский голос звучал капризно, Лера узнала Марину. Девушка стояла у самого окна, поэтому слышно ее было отчетливо.
— Потому что я несвободный человек, — второй голос звучал глухо, но точно принадлежал мужчине. Несмотря на то что слышно его было плохо, Лере показалось, что и этот голос ей смутно знаком.
— Ты же обещал развестись! — в голосе Марины зазвучала близкая истерика. — Сколько мне еще ждать? В конце концов, я помогаю тебе только потому, что считаю близким человеком, если ты меня кинешь, я расскажу все, что знаю.
— И что ты такого знаешь, мне интересно?
— Я дала тебе ключи от усадьбы в ту ночь, когда убили Резвухина. Ты постоянно берешь у меня эти чертовы ключи. Если старуха догадается, она меня со свету сживет. Трясется над этой проклятой усадьбой, как сумасшедшая. Кому она нужна, история эта! Плюнуть и растереть. Все равно сейчас все это дела давно минувших дней. Никому это неинтересно.
— Лапочка, — мужской голос стал еще тише, и Лере пришлось напрячься, чтобы расслышать, — я велел тебе забыть историю с этим вашим шорником.
— Ты все время крутишься возле рокотовского семейства! — выплюнула Марина. — Я тебе звоню всегда, когда что-то происходит! А ты кормишь меня пустыми обещаниями! Мне же страшно, ты понимаешь?! С этим убийством тут полиция постоянно ходит, рано или поздно они догадаются, что я что-то скрываю.
— И что? Ты меня сдашь?
— Если возьмут за горло, сдам, — Марина тяжело дышала.
— Тиш-ше! — Мужчина в комнате рванулся к окну и рывком закрыл его. Лера успела заметить мускулистую мужскую руку, которая была похожа на тысячи других мускулистых мужских рук.
Голоса за окном стали совсем неразличимы, и, отклеившись от стены, Лера пошла дальше, убыстряя шаг. Мысль о том, что ее могут заметить, была ей неприятна. У барского дома Олега тоже не было. Искать его дальше Лере почему-то расхотелось, поэтому она вернулась за стол и, налив себе чая из пузатого самовара, со вздохом придвинула к себе тарелку с ягодными ватрушками. Вздох относился к собственному несовершенству.