Я не признавался ни в чем, слова не сказал лишнего, когда оформляли и предлагали признать, что это все мое.
Допроса как такового не было.
И вот теперь…
С одной стороны мне радостно, что Васильич меня все же не забыл, не скинул со счетов и сейчас явно делает все, чтоб меня выпустили.
И при этом не поняли те, кто наблюдает, что я — засланный.
Ход, надо сказать, логичный и даже изящный.
Признаю, что это мое, будет административка за хранение и употребление без цели сбыта.
Ну а чего нет? Крас нихрена не докажет, что сунул мне много. Скорее всего, признает перед своим хозяином, что лажанулся и не доложил… Он же придурок, торчок конченый, запросто на такое способен.
Таким образом я выйду на свободу, слегка заляпанный в глазах общественности, но чистый перед теми, кем нужно.
И смогу продолжать работу.
И даже смогу… Нет. Не смогу.
Сука, не смогу.
Помощь по-братски
— Витя…
— А ты меня послушай, Васильев, если так и будешь продолжать мудачить, не быть тебе капитаном, — голос брата напряженный и грубый, но я привыкла, конечно же. Попробуй не привыкнуть, когда и папа, и брат, и все близкие родственники — очень даже серьезные чины в госструктурах.
— Вить… — напоминаю я о себе, когда брат с трубкой у уха, продолжает кого-то отчитывать в суровой матерной форме.
— Погоди, Свет, — командует он, потом, судя по всему, завершает разговор с подчиненным, — ты все понял, Васильев? Небрежность в работе равна небрежности в жизни.
"Тон у него в этот момент невыносимо менторский и скучный до зевоты. Как только Сашка с ним от тоски зеленой не дохнет? Он же кого угодно с состояние сна ввести может…
— Света? Ну ты чего там, уснула? — напоминает о себе брат, — давай скорее, у меня мало времени.
— Вить… — я мнусь, не зная, как начать разговор.