— Кирилл, спасибо тебе за заботу, но меня есть кому поддержать. И мне уже пора ехать домой, я хочу поужинать до десяти вечера.
— Яна, выходи за меня замуж, — он шарит по карманам, я в ужасе жду, что достанет кольцо, но нет, он вытаскивает фотографии, где мы с ним вместе. Показывает, перекладывает, держит как веер, парочка из них падают на пол, тут же поднимает. Все так сумбурно и неловко, что я не знаю, как себя и вести. Их много, целая стопка. Он распечатал по несколько штук с каждого года наших отношений. Отобрал самые лучшие фото, мы везде улыбаемся.
— Кирилл, я живу с другим мужчиной! — развожу руками. Он все еще тянет мне эти несчастные фотки, я отказываюсь их брать, и они падают на пол, рассыпаясь у моих ног. Сысоев начинает злиться, кажется, я его унижаю.
— Ты считаешь, я не думаю об этом?! Каждый день, блть! Что ты с ним. Спишь с ним, улыбаешься ему. Я не понимаю, почему вы до сих пор не расстались! Это помутнение, которое никак не закончится! Павел намекнул, что он мент.
Павел, вот оно что. Не мама напела. Он подслушал наш разговор? Залез к ней в телефон?
— Мент, и что? — скрещиваю руки на груди. — Что тебе сказал Пашка-промокашка? Как всегда обижен на любой мой поступок? Теперь его бесит работа мужика, с которым я сплю?
— Яна, я знаю — ты ждешь ребенка. Мы забудем обо всем, что случилось за эти полтора месяца, и начать все сначала, — он говорит еще много абсурдных слов, дает кучу дурацких обещаний, я пытаюсь перебить, но он снова никак не затыкается.
Я вскрикиваю, тут же в кабинет с силой стучатся и дверь распахивается. Кирилл отскакивает от меня, охранник спрашивает:
— Все в порядке, Яна Владимировна?
— Не в порядке! Проводите этого мужчину к выходу! И меня заодно.
Я решительно выхожу из офиса, по пути накидываю парку, Сысоев никак не отстанет, догоняет меня у машины.
— Ну чего тебе? Ты с ума сошел, Кирилл?! Это не твой ребенок и ты прекрасно это знаешь! Я сплю с другим мужиком! Зачем ты вообще это делаешь?! Откуда такая настырность? — едва озвучиваю свои вопросы, как тут же сама нахожу ответы. Мои глаза распахиваются в ужасе и отвращении.
— Ну и что, что не мой. Никто не узнает.