Может быть, самая вкусная часть та, что дальше от меня? Ох, да. Острота горчицы смешивается со сладостью кетчупа. Края булки неровные, но поддаются языку, становясь мягкими и гладкими. Могу до ночи их облизывать. — Вдруг она выпрямилась и открыла глаза. Бросила короткий взгляд на часы. — Ммм, так быстро? Ну, ладно. — Недовольно наморщила нос. — Да. Обожаю тебя. Конечно, звони еще, пупсик. — И щелчком сбросила соединение.
Указав на нее пальцем, я вскочила:
— Это, вообще, законно? Тебе хоть есть восемнадцать?!
Она кивнула, расплываясь в улыбке:
— А ты что, из ментовки?
Яростно выдохнула:
— Вроде как.
— Вон как. — Девушка наигранно упала на подлокотник и закрыла лицо руками. — Спасибо, Вера, ты бы мне еще налогового инспектора приволокла.
Я обернулась к появившейся в дверях брюнетке:
— Девочки, вы чем здесь, вообще, занимаетесь?
Та смущенно пожала плечами и села к столу:
— Это, понимаешь, такая… подработка. Мне двадцать, Нике — девятнадцать. С этим все нормально, все по закону.
— Боже… — Почувствовала, что у меня не только щеки, уже даже уши горят со стыда.
Конечно, я видела в своей жизни и «хот-доги» и «бананы», но чтобы вот так говорить про них… Вслух! Это было выше моего понимания!
Вера склонила голову набок и попросила:
— Расскажи-ка мне лучше, что у вас там с женихом такое приключилось?
И я рассказала.
— Серьезно это все, Варя. — Вера, разливая по рюмкам спиртное, качала головой. — Ясно, что для любящего мужика твои закидоны — это мелочи. Когда любишь, принимаешь человека, а этот твой как его… Эдик? Роберт?
— Альберт.
— Свинья он просто. — Она скривила лицо.
— Чо тут непонятного? — Вступила Ника. — Баба у него. Другая. Вот и все!
Я чуть не взорвалась, как надутый до предела целлофановый пакет. Нет. Не может быть, только не он. Альберт — не такой.
— Баба? — Пискнула, чувствуя, как в желудке разливается тепло. — Нет, не может быть…
— Да не теряйся ты так, не ты первая, не ты последняя, кого из-за юбки бросали.