Якушев каждое утро делал зарядку до седьмого пота, обязательно тщательно брился и долго стоял под душем, потом с остервенением чистил обувь и надевал свежую рубашку. Ему на все это хватало времени, потому что ночью Егор спал не более трех часов. Его мучила бессонница, и он с ней ничего не мог поделать. Не мог, да и не совсем хотел, потому что, когда он забывался все-таки сном, ему часто являлась Николенко, и он потом просыпался совсем разбитый…
Якушев не звонил Зое неделю. Закончился август, начался сентябрь — необычно солнечный и теплый, словно лето взбунтовалось и решило все-таки не уходить.
А еще Якушева мучили слова Николенко о ее предчувствии чего-то нехорошего.
Егор не замечал чудесного, необыкновенно теплого сентября, которому удивлялись даже циничные опера, совсем не склонные к восторженному созерцанию природы. Якушеву и самому вскоре стало казаться, что в теплом воздухе разлито что-то нехорошее. Бессонница сделала его нервным и неулыбчивым. Впрочем, на работе все это не сказывалось.
Однажды, когда Якушев сидел от уголовного розыска на приеме заявлений от граждан, к нему в кабинет заглянул Уринсон:
— Слыхал?
— Что?
— Николенко пропала.
Егор вздрогнул и, неправильно поняв коллегу, переспросил:
— Ее… задержали?
Якушев решил, что Уринсон сказал «пропала» в переносном смысле.
— Где задержали? — не понял Борис.