Мгновенная перегрузка – добрых десять «жэ», а потом полет и далекие звезды, а вокруг летят маленькие, похожие на артиллерийские снаряды, аппараты.
Впереди вспухла какая-то громада, не похожая ни на что виденное ранее, и кто-то закричал Сашкой: «Первая – лево! Пеленг – Сириус-сто три-альфа! Уступом, пошли!» Аппараты-снаряды меняли свое направление и валились на поверхность этой громадины.
– Тащ полковник, здесь эваколюк! Рвём?!
– Давай, твою мать! Первая – дозор, хаки – не спать!
Эфир наполнился командами, частью – привычными, частью – непонятными.
– Первый, первый. Здесь – джаги. Здесь – джаги. Принимаю бой… – и после короткой паузы: – Извини, если что, командир…
Белов щёлкнул чем-то, и перед стеклом шлема развернулся голографический экран. На нём рывками метались красные точки, а за ними гонялись другие, неприятного ярко-синего света.
– Робы, вашу мать! Поддержать девятку в секторе альфа-девять-тринадцать.
– Первый, вас понял. Готовность – двенадцать секунд.
И тут же поверхность, на которой стоял Сашка, завибрировала, а где-то на расстоянии километра вдруг возникло ярко-оранжевое пламя. Эфир взорвался ликованием:
– А-а, суки! Джаги горят! Б… пи…ц железякам! – и почти сразу же без паузы раздалось: – Первый! Вскрытие! Вскрытие!
– Восьмёрке – заход! – приказал Сашкин голос. – Тяжам – прикрытие! Хаки – заход после восьмерки! Остальным – сворачиваем колечко! Ориентир – шесть-шестнадцать-плюс.
И в этот момент что-то гулко грохнуло, глаза ослепило ярким светом, а потом…
…Сашка сидел на берегу горного ручья, а перед ним постукивал в барабанчик похожий на обтянутый кожей скелет отшельник.
– Что это? – спросил Александр каким-то чужим, деревянным голосом. Адреналин все ещё бил в кровь бешеным гейзером… – Когда это?..
Садху молчал, лишь продолжал выбивать неторопливый ритм.
– Чем я могу помочь тебе, святой человек? – голос вернулся, только кружилась голова.
Отшельник произнес, не поворачиваясь:
– Останови большую войну, трижды приходящий. Спаси людей, дхармапала[345], и позови их к светлому. Пусть они живут, строят, любят… Это обрадует пробудившихся, и приведет мир к скорейшему угасанию рага, доса и моха[346]. А мне ничего не нужно. Ты ничего не сможешь мне дать, ибо у меня уже всё есть…
Николай Константинович приподнялся на локте.