— Так бывает, — расстроенно признался Холли, бездумно кроша тост, — я иногда будто бы становлюсь приемником чужих чувств. И вот это все… про инквизиторов — не мое вовсе. Просто вдруг нахлынуло ярко и сильно.
— Так, — угрожающе процедила Фанни, — не твое, значит. Стало быть, поганца Фрэнка Райта — больше ведь в доме никого не было."
"— Да нет же, — Холли опустил глаза, совсем не уверенный в том, что нужно говорить это вслух. С одной стороны, это было неприлично — раскрывать подобные секреты, а с другой стороны, он совершенно не мог выносить больше обвинений Фанни.
Фанни помолчала, а потом вздохнула:
— Ну и что ты сделал со своим тостом? Одни крошки остались. Я дам тебе другой. А хочешь, сбегаю к Бренде за сливками и клубникой?
— Дождь же, — испугался Холли, и его испуг так развеселил Фанни, что сразу после завтрака она потащила его гулять и фотографироваться на пляже.
Потом он долго сох и лениво ругался с Мэри по электронной почте на планшете, который вручила ему Фанни. Холли писал свой помощнице, что имеет право на творческий отпуск, и ни на какую благотворительную оперу прибыть не может, и вообще намерен насладиться простой деревенской жизнью.
«Ты? Деревенской? — строчила в ответ Мэри. — Да ты же не выдержишь и дня без карамельного латте и кондиционера».
Холли в ответ написал, что художника всякий обидеть может, и выключил планшет.
И тут одиночество навалилось на него сразу и беспощадно.
Фанни ушла в управление, заявив, что без шерифа и мэра весь Нью-Ньюлин на ней.
Дом поскрипывал и покряхтывал, дождь не останавливался, а где-то там, наверху, затаились привидение и пикси. Тэсса уехала — не из-за того, что устроил вчера Холли, а сама по себе, и ее отсутствие порождало грусть и меланхолию.
Холли не любил себе в этом признаваться, но он терпеть не мог человеческих трагедий. Возможно, это характеризовало его как пустышку, поверхностного человека, но он искренне считал, что жизнь создана для радости и счастья.
Но вчера…
То, что произошло вчера, глубоко потрясло Холли.