– Я буду плясать на твоих похоронах! Услышь меня, Ашшур! Я повеселюсь! О, как я повеселюсь, когда твой труп бросят собакам!
– Меня уже пытались скормить львам,– сказал Фаргал, обращаясь к Станару.– Став царем, я, конечно, уже недостоин подобной чести! Всего лишь собаки, да, Сурнаш?
– А лучше – крысы! – свирепо заявил сумасшедший певец."
"– Что за дивный голос! – воскликнул сокт в притворном восхищении.– Ашшур! Будь у меня такой голос, такой дивный голос, на что мне меч? Лучшие мужчины падали бы к моим ногам!
Поэт злобно уставился на Люга.
Сокт картинно похлопал в ладоши.
– А как он красив! – с еще большим восхищением воскликнул он, оборачиваясь к Фаргалу.– Эти локоны! Эти пухлые губы!
По правде сказать, губы растрескались, а «локоны» представляли собой свалявшуюся копну давно не мытых волос. Но Сурнаш-Гин так ненавидел и боялся сокта, что принял все за чистую монету. Стоило тому сделать вид, что он влюблен в певца и жаждет разделить с ним ложе, Сурнаш-Гин приходил в ужас.
Развлечение Люга продолжалось не первый год, и Сурнаш-Гин, верно, был бы поражен, узнав, что чистоплотному и очень разборчивому сокту мысль о близости с ним внушает не меньшее отвращение.
– Вот он! – сказал Фаргал Станару.– Голос у него, верно, хорош! Но поэт из него… Держу при себе только из жалости! Куда он пойдет? Попрошайничать на рынке?
– Я? Я? – Сурнаш-Гин захлебывался от возмущения.– Ты… Ты…
– Эй! – крикнул Фаргал прислужнику.– Подай ему лютню! Спорю на золотой, он не способен слепить и двух строк!
Сокт подмигнул изумленному Станару.
Поэт заскрипел зубами. Но лютню взял.
– Играть для тебя не буду! – прорычал он.
Усевшись, поэт перевернул лютню струнами вниз, положил на колено. Тонкие пальцы его забарабанили по инструменту. Ритм был быстрый, тревожный, будоражащий.
Поэт вскинул на Фаргала черные глаза. В них была ничем не прикрытая ненависть.
– Тишина не имеет имен! Темнота не имеет границ! То глядит Расчленитель Времен Из слепых запрокинутых лиц.