Она поднялась на ноги и заходила по комнате, цепляя подошвой тапочек тряпку на ковре.
— Я, почитай, сорок лет отдала службе. Верой и правдой посвятила большую часть жизни процветанию империи…
— Простите за мой вопрос… — начал было я.
Мира подошла к серванту и открыла створку, чтобы взять с полки книгу в обложке обтянутой бархатом. Этой книгой оказался толстый фотоальбом ручной работы. На сером картоне страниц были приклеены ажурные уголки из бумаги, которые удерживали фотографии. Снимки местами пожелтели, но на черно-белых изображениях очень хорошо можно было рассмотреть подтянутую темноволосую женщину с веселой усмешкой на широком лице.
— Узнаете? — с затаенной гордостью спросила Мира, и я недоуменно взглянул на нее. — Не говорите, что я настолько изменилась!
Прозвучало сердито, и я вновь перевел взгляд на снимки. Мира в молодости была совершенно другой. Я бы никогда не узнал ее, если бы не женщина, которая стояла напротив и ждала моей реакции.
— Вы служили… — медленно произнес я.
— В остроге, — с гордостью подтвердила Ромская.
— Понятно, — протянул я и на этот раз сделал настоящий глоток чая. Тот оказался совершенно невкусным, и я с трудом заставил себя протолкнуть напиток в желудок.
— Я долго работала, — продолжила Мира и приосанилась. — Жила в общежитии и только при выходе на пенсию мне досталась по ордеру эта квартирка.
— Зачем? — уточнил я.
— Чтобы место свое знала эта дамочка, — как ни в чем не бывало заявила Мира. — Я законы знаю. Все жалобы проверяют. На них должны реагировать.
— Для чего вы это делали?
— Я за порядком слежу в этом доме. И во дворе, — насупилась женщина. — Надо мной жила со своим мужем одна арфистка. И я добилась, чтобы она со своим инструментом поганым и мужем визгливым убралась отсюда.
— Вы не любите музыку? — я откашлялся.
— Арфа тяжелая, — очевидно не в первый раз пояснила Мира. — И она могла продавить пол и согнуть балку.
Я невольно посмотрел наверх, оценив высокий потолок с лепниной, густо замазаный побелкой.