С молчаливого согласия хозяйки я развернул письмо и по первым строкам понял, что оно носит не угрожающий характер, а любовный. Мире Ромской писали амурные письма тоскующие по женской ласке каторжане. И разбавляли тексты странноватыми рисунками роз и колючей проволоки, сделанными синей ручкой.
— Они все были такими? — откашлялся я и свернул бумагу.
— Те, что я отдала жандармам, были просто для знакомства. Мне предлагали вести беседы в письмах дружеского характера.
Я представил всю боль Миры от происходящего и едва смог удержаться от улыбки.
С чистого листа
Мира положила письма обратно в коробку и замотала ее бечевкой. Я подумал о том, что хозяйка квартиры могла бы избавиться от корреспонденции, но предпочла хранить ее, пусть и в обувной коробке. Женщина погладила крышку дрогнувшими пальцами и встрепенулась, бросила на меня затравленный взгляд, словно я застал ее за чем-то неприличным.
— Это мерзость, — глухо проговорила Мира и затопала в коридор. Послышался звук отпираемого замка, а затем скрип дверцы. Очевидно, женщина предпочитала прятать ""мерзость"" в запираемый шкаф.
— То есть эти люди стали писать вам без причин. Откуда они могли взять ваши данные?
Женщина презрительно фыркнула:
— Все затеял Щукин, очевидно же.
— А ему это зачем? — не понял я.
Ромская на мгновенье смешалась.
— Он ведь просто носил вам письма, — напомнил я. — Или там было что-то еще?
— Иногда приносил мне брошюрки, — безразлично отозвалась хозяйка квартиры и дернула плечом.
Я заметил стопку журналов на подоконнике. Это было странным, учитывая, что беспорядка в комнате не было.
— Позволите? — спросил я и, не дожидаясь ответа, взял верхнюю брошюру.
— Пустое это, — заявила женщина, но глаза ее странно блеснули. — Так, листаю иногда для развлечения.
Развлечений на страницах издания не было. На газетной бумаге тесно друг другу были напечатаны объявления разного толка.