Выпитая незадолго до этого водка вообще на него не подействовала, чтобы дело дошло до воспоминаний и головной боли, надо было как минимум полтора литра выпить, а то и четверть — тогда прежние жизни наваливались непрошеными гостями. В больнице когда лежал, на спор пару раз чистый спирт пил, врачи только руками разводили, мол, неожиданно приобретенная в результате тяжелой контузии особенность организма. И когда другим давали пить универсальное болеутоляющее, Травину не наливали, мол, нечего ценный продукт зазря переводить.
К тому же бородач этот может выжидать пару дней, потому как не знает, заметил ли его Сергей, и сразу лезть побоится. Наверняка подумает, что сейчас Травин может быть насторожен, а через два-три дня острота ощущения спадет, бдительность уляжется, и вот тогда можно смело закончить то, что этот здоровый грузчик начал делать возле склада. Сергей своего потенциального противника особо умным не считал и думал, что может его шаги предугадать. С преследованием-то получилось, значит, с самого начала мнение о бородаче было правильным.
Никифору не икалось, и о том, что Травин его заметил, он не догадывался. Сидел бывший налетчик в чайной, пил кисель с пирожками и обдумывал свое положение.
По его прикидкам, замаскировался он достаточно хорошо, даже родная мать сразу не узнала, только руками всплеснула и заплакала. А уж старший барин, Георгий Николаевич, так и сказал — преобразился. Жадные эти баре, только изображают из себя якобы ровню, а на самом деле смотрят на него, Никифора, с презрением.
Бритва крадеными тканями приторговывал, кое-что делил среди подельников, а основную кассу менял через своих корешей на золотые червонцы. Не доверял он никому, а особенно советской власти, считал, что золотишко понадежнее бумажек будет. А когда нэпманов тут одних прикончили, решил, что в их доме спрятать — никто копаться не станет. Только нашла бритва свой камешек, сволочь эту городскую.
Никифор потрогал горло, сморщился.