Фаю показалось, что над головой, прямо под крышей холла, засияло солнце, что все птицы в мире пробудились ото сна и принялись весело щебетать. Эллианна. Он шел к ней, будто привязанный, шаг за шагом двигался в сторону лестницы — и вдруг остановился, будто с размаху налетев на стеклянную преграду.
Сердце, что еще секунду назад громко и болезненно стучало под ребрами, екнуло и сжалось до размера пылинки, кружащейся в воздухе перед его лицом. С площадки второго этажа на Фая смотрел Огласт. Один из троих эльфов, побывавших в плену и чудом избежавших насилия.
Глава 3
Глава 3
В лицо будто ударили кулаком. Колени обмякли, и захотелось на что-нибудь опереться в попытке удержать равновесие.
— Фай, ты побледнел, — раздался рядом голос Меливинга. — Выглядишь так, словно увидел призрака.
Он увидел. Да, увидел. Призрака.
У лестницы, кутаясь в тень второго этажа, стоял Огласт и смотрел на Фая поверх плеча его невесты.
Откуда он здесь взялся? Как много знал? Что успел заметить, прежде чем советница эйхарри увела его из лагеря?
Судя по хмурому виду — достаточно.
Фай вдруг обнаружил, что так и стоит у подножия лестницы, опустив ногу на нижнюю ступеньку, и не меняет позу уже — сколько? — две-три минуты. Очаровательное смущение на лице Эллианны сменилось растерянностью, в холле повисла неловкая тишина.
А Огласт всё смотрел. Смотрел на него, не моргая.
Со стыдом Фай вспомнил, что пришел делать предложение.
Он пришел делать предложение! После того как несколько десятков женщин вражеской армии надругались над его телом. Грязный, обесчещенный, явился в дом к уважаемой семье и просил руки невинной эльфийки. Знай Меливинг, что творили с Фаем той ночью у горящих костров, — не пустил бы его даже на тропинку, ведущую к крыльцу! Он бы спустил его с лестницы. Натравил бы на него собак, если бы их держал.
— Доброе утро, Фай. — Голос Огласта разорвал ватную тишину, окутавшую холл, ударил как гром. Фай вздрогнул и невольно попятился.
Знает. Видел. И теперь может погубить его одним своим словом.
«О, Светлоликая, за что мне такие мучения?! Чем я тебя прогневал?»
Под взглядом Огласта лента в его руке словно обзавелась острыми гранями и впилась в ладонь, как лезвие клинка. Фай ощутил себя преступником, мерзким, гнусным святотатцем.