– Приходи – уйди, растворись, скажи… Лунный свет, лунный свет… свечка – пламя, огонь…
Колдунья быстро преображалась, на глазах превращаясь из забитого и дрожащего от страха существа в очень красивую молодую даму с горящим взором… у аббата из полураскрытого рта даже потекли слюни.
– Лунный свет, лунный свет…
Марта вдруг пошатнулась, отпрянула, едва не выронив свечу, словно бы увидела в зеркале нечто ужасное, такое, о ком лучше не рассказывать никому. Брат Арнольд, бухнувшись на колени, на колени, принялся горячо молиться, рядом с ним пристроился побледневший от увиденного палач.
Лишь один отец Йозеф держал себя в руках, при всех своих недостатках, трусом он не был:
– Ну, что там, что, голубушка?
– Он чужой, чужой, чужой… Не наш. Не нашего мира. Еще не рожденный… И родится нескоро, нескоро, нескоро… в чудное время… время железных птиц. Боже! Как там красиво!
Колдунья обернулась с горящим взором, и аббат поспешно взял ее за руку:
– Теперь порчу на него наведи. Ну!
– Я… – темно-шоколадные глаза Марты тут же погасли.
– Нет!
Брат Арнольд с палачом, впрочем, давно уже уткнулись в стенку, лишь бы не опоганить себя, лишь бы не видеть разворачивающегося мерзкого действа, а вот настоятель оказался настойчив и весьма упрям.
Отвернуться? Ага… как же! Грех кругом – да. Так его же потом и замолить можно, а ведьму – настоящую ведьму! – сжечь… Или… может быть, приберечь на всякий случай? Нет! С нечистой силой долго не выйдет играть, рано или поздно, а сгинешь.
– На нем заклятье, – не оборачиваясь, тихо сказала колдунья. – Заговор на удачу, на предвиденье опасности, смерть. Порчу мне не навести – он не из нашего мира, чужак. Но заклятье я могу снять.
– Так снимай же, голубушка, снимай! – азартно воскликнул отец Йозеф.
– Как прикажете, святой отче. Сейчас…"
"Егору снилась обнаженная женщина – красивая и молодая, с родинкой на груди, черными кудрями и глазами цвета настоявшегося чая.
– Тьфу ты, черт! – проснувшись в поту, молодой человек уселся на кровати, недоуменно качая головой.