Какой там соболь? Белка – и та за счастье! Ох-хотник, ха!
– Дядюшка, Семен Игнатьевич! – от обиды Афоня чуть на колени не пал – хотел ведь, да постеснялся: засмеют, скажут опять – деревенщина неотесанная!
А он, Афоня-то, между прочим, и немецкий уже почти выучил, и латынь немного, и даже свейский… так, чуть-чуть, так ведь тот же Кольша и немецкую-то речь – через пень-колоду, а уж о свейской – и знать не знал. А туда же – насмехается!"
"– Дозволь, дядюшка, соболя поискать, запромыслить, все равно же – сам сказал – сейчас на привал.
И столько мольбы было в светлых глазах нескладного и угловатого паренька, столько незаслуженной обиды, что…
А позади-то – снова хохот:
– Афонька-то там посейчас расплачется, ровно дите малое. А говорит – шестнадцать уже!
– Да врет он все! Кольша, слышь, у них, в Обонежье, и годов-то считать не умеют… а токмо соболей!
– В Обонежье-то – и крашеная собака – соболь!
– А рукавицы они, знаете как, называют? Дянки!
– А когда хорошо, говорят – дивья!
– От деревенщины лыковые!
Тут и гость торговый не выдержал, обернулся, брови сурово сдвинув, погрозил кулаком:
– А ну, цыть! Ишь, рассупонились.
Оно, конечно, неплохо, когда есть в обозе такой человек, как Афоня, парень незлобивый, скромный, над которым и посмеяться можно без всяких обид, пошутить шуточки… как вон вчера, привязали сонного за ногу к старому пню. Забавно вышло. Оно, когда с шуткой все – и славно.
– Ужо, сходи, Афанасий, сбегай – может, и впрямь соболь? А не соболь, так какую иную дичь добудь – как раз нам на обед.
– Ой, благодарствую, дядюшка! Век за тя буду…
– Да беги уже! А вы что выпялились? А ну-тко – живо у меня по дрова! Во-он на этой полянке и встанем.
Схватив саадак с луком и стрелами, Афанасий бросился с дороги в лес – в густые заросли орешника, рябины и липы.