Под художника секретарь, старший дьяк Федор, «работал», благо вид у молодого человека был как нельзя более благостный: собой тощеват, лицо худое, смуглое, а взор – светел.
Едва вои ушли, вернулись десятника Ивана Афанасьева парни, ненамного, однако, и разминулись. Князь на них очи поднял:
– Ну?
– Были прелестницы, бабы две, – лихо доложил Иван. – Мы их утром, по-тихому, у реки прихватили, поспрашивали – признались сразу!
Вожников скривил губы:
– Попробовали б не признаться. Молодые бабы-то, красивые?
– Да ну – старухи, – презрительно отмахнулся десятник.
– Ну, старушек-то этих вам, я чаю, не жаль… Пытали?
– Что ты, княже! – поклонившись, Афанасьев размашисто перекрестился на развевавшийся над головным стругом стяг с изображением Святой Софии. – Как можно? Бабы эти нам и так все рассказали, болтали, только успевай слушать! Не сами они про то, как мор передать, догадались – человеце один научил.
– Что за человеце? – тут же встрепенулся Егор.
– Собой невидный, роста небольшого, бороденка рыженька, рыжевата, посконный кожушок, постолы старые… – воин поскреб бороду. – Лошадь при ем сивая, захребетная.
– Да ты не про лошадь, – рассердился князь. – Ты про мужика того говори! Кто таков, откуда?
Десятник понуро опустил голову и вздохнул:
– Не ведают того бабы. Просто как-то на перевозе вместях ждали, вот и… Да! Одна баба сказала – сильно мужичонка тот на сморчка похож. Ну, гриб такой есть.
– На сморчка, говоришь? – Вожников махнул рукой, отпуская воинов, и тут же подозвал вестовых.
Покивав, уехали вестники, ускакали, и Егор маялся почти до полудня – найдут – не найдут? Притащат – не притащат? Сердцем чуял – вот она, ниточка – мужичонка тот неприметный.
В полдень, помолившись, Вожников наскоро пообедал, после чего собрался было доехать до Кашина, в гости местному удельному князю, да не успел – вернулся с докладом первый, посланный в рейд отрядец, а за ним, почти сразу, и второй – с Федором.