Снова поднялись шапки, но теперь вывернутые изнанкой наружу.
Здесь вышло затейнее. Одни засвистели, другие заржали по-лошадиному, шептуны тонкими голосами пронзительно заверещали:
– Лупцуй, женочка! Ой, больно! Ой, сладко!
Боярыня одновременно смеялась и морщилась.
– Будет, будет! Ладно, ешьте побольше. Хлеб да соль.
Пошла к двери, поманив за собой Локотка, нового начальника над крикунами заместо прежнего, сложившего голову на неревской голке.
Надо было провести малый совет, самый последний перед вечем.
В светелке собрались ближние помощники: Лука, Захар Попенок, Локоток и Яха Кривой, обычно ведавший шептунами, а сейчас приставленный к Булавину для помощи и направления.
– Много там собралось? – спросила боярыня у Яхи.
Тот, потерявший глаз в давней голке (уж не упомнить, кого тогда выбирали), ответил степенно:
– Не то чтобы шибко много, госпожа Настасья, но и немало. А как двинется Ярослав Филипыч на Торговую сторону, по дороге еще подвалят.
– Как он, по-твоему? Хорошо ль себя держит?
Кривой подумал. Он был мужичина бывалый, Настасья ему доверяла, как себе – иначе не приставила бы к такому ответственному делу. Око у Яхи хоть и одно, да зоркое.
– А неплох, пожалуй. Еще я вот что приметил, Юрьевна: он тебе хочет понравиться больше, чем толпе. Всё спрашивает меня, довольна ль ты им.
Григориева кивнула. Устройство булавинской души ей было понятно.
– Ты ему повторяешь, что он мне как сын и даже больше, ибо родной мой сын убог?
– Что как сын – говорю.
– Ничего, от Юраши не убудет. Обязательно шепни Ярославу перед вечем: она-де тебя полюбила, потому что всегда такого сына хотела, ведь свой-то у нее урод и юрод. Слово в слово скажи.
Кривой поклонился:
– Коли велишь…
– А Изосим где?
– Должно, на площади уже, – сказал Захар, торжественный в парадном кафтане. – У него своих дел много.
Григориева посмотрела на Попенка мельком – его дело нынче было простое: выйти на помост, поклониться на три стороны да сказать проникновенное слово за Булавина.
– К столу ступайте.
Там, придавленная с четырех концов, чтоб не сворачивались углы, лежала большая береста. На ней Лука заранее нарисовал площадь Ярославова дворища, где состоится Великое Вече: колокольную башенку, вечевую избу с крыльцом, откуда будут говорить избранщики, и окрестные приплощадные строения.