Но больше надолго не посылала – очень уж Юраша без жены тосковал, с утра до вечера плакал.
И вот еще что.
Какое-то время тому, не так давно, Настастья вдруг вспомнила, с любопытством спросила:
– Помнишь шильников, что твоего щенка трехлапого убили?
Олена удивилась, откуда свекровь знает, но ничего не спросила – гордая.
– Помню.
– И что? Убила ты их, как грозилась? – усмехнулась Настасья.
– Нет.
– Пошто так?
А Олена в ответ, тихо:
– Один следующей зимой замерз спьяну. Второму кто-то башку проломил.
Усмешка сползла с Настасьиного лица.
* * *– Иди к Юраше. Все прочие дела до времени оставь, – сказала Настасья на прощанье. – Хозяйство будет Лука вести.
Выпустила невестку через малую дверцу, что вела во внутренние покои, сама же подошла к тайному оконцу, через которое просматривалась прихо́дная – еще одно хитрое устройство, оставшееся с дедовых времен. Он, покойник, говаривал внучке: «Гляди за всеми, да так, чтобы они не знали. Тем и сильна будешь». Она, маленькая, не понимала, но потом дедову мудрость оценила.
Изосим с поповским сыном уже сидели, ждали вызова. Разговаривают меж собой иль нет?
Не разговаривали. И расположились поодаль друг от друга.
Изосим скучающе сложил руки на груди, глаза прикрыты. Захар примостился на краешке лавки, смотрит испуганно.
Есть чего напугаться. Кто видит Изосима впервые – глазами хлопают, а многие бледнеют.
У Изосима только пол-лица: красивый узкий лоб, черные брови полумесяцами, синие глаза с длинными ресницами.
Раньше Изосим был писаный красавец, гуляка, удалец, но четыре года назад, во время войны, в первой же стычке, под Коростынью, попал с другими новгородцами в московский плен. Великокняжеский воевода велел всем захваченным обрезать носы-губы, да отпустить восвояси – чтобы ужасным этим зрелищем вселить в непокорных трепет.
Явились тогда в город с Коростыни семьдесят калек, похожих на полуразложившиеся трупы: вместо носа запекшийся бурый треугольник, под ним черепной оскал голых зубов.
Все обезображенные потом померли тяжелой смертью, сгнили заживо. Один только Изосим и остался.