Вынул из короба баночки и скляночки с притираниями-помадами, похвалил датскую тушь для ресниц, а еще разложил на лавке новинку – надушенные флорентийские перчатки. Нюхать ароматы Изосиму было нечем, поэтому перчатками по десять копеек пара он не заинтересовался, и тогда Егорий стал сбавлять цену. Пожаловался, что новгородские мужчины новый товар не берут, и для почина он готов много скинуть.
Изосим натянул сначала алые, потом лиловые. Замша была тонкая, на коже приятная.
– И так дашь, неденежно. Коли стану носить, другие тоже захотят.
У него было давно отработанное умение говорить только словами, в которых не нужны губы: без «буки», «веди», «мыслете» и прочих подобных букв. Потому и заменил «даром» на «неденежно», «полдюжины» на «шестеру» – язык сам выбрал слова поудобней. Если без какого-то слова совсем не обойдешься, неудобную букву Изосим проглатывал, но это редко.
Отобрав пять пар, он заколебался над шестой: нешто взять белые? Щеголевато, но марко.
Тут вошел еще покупатель, верней покупательница – юная дева, одетая не по-русски.
Он к такому привык, но эта оцепенела что-то очень уж надолго.
Изосим недовольно покосился.
Круглые синие глаза на нежном белом личике изумленно таращились, меж раскрытых пухлых губок блестели белые зубы. Одета дура была по-литовски и пропищала что-то тоже по-литовски – Изосим не понял и только хмыкнул.
– Это ты?.
Позабавленный, он переспросил:
– «Краси’ая»? Я что – женка?
– Нет, – пролепетала литовка. В ее глазах мерцал ужас. – Но ты же смерть. Мне волошанка одна нагадала. Сказала: «Ты, девка, умрешь рано. Придет за тобой смерть в золотой маске». Ты – моя смерть?
И задохнулась в испуге.
Точно дурочка, понял Изосим. Что на такую время тратить?
– Я ’ного чья с’ерть, но на’ряд ли т’оя. – Сказал и поморщился – влезло сразу два «мыслете» и два «веди».
Взял отобранные перчатки, кивнул Егорию, пошел себе прочь.
Сзади послышался постук легких ног. Изосим досадливо обернулся.
– Подожди! Не уходи! – Лицо девы теперь было не столько испуганным, сколько изумленным. – Ты кто?
– Изот. – Так он называл себя, чтобы обойтись без губного смыкания в «Изосиме».