Так же ловко, без усилия она сняла с Изосима одежду, села ему на колени, грудью к груди, обхватила ногами, перевернулась на бок, и он вдруг оказался сверху.
Удивительно! Пока Вита стояла, она казалась маленькой, макушкой чуть выше его плеча, а тут вдруг стала большая, огромная – как земля или море – и утянула его в себя целиком, без остатка.
Когда Изосим проснулся и открыл глаза, первое, что увидел – смутно сияющий сквозь слюду месяц.
Это что ж, уже вечер или даже ночь?
Рядом, опершись щекой на руку, лежала маленькая женщина, ее мерцающий взгляд был неподвижен.
Не сразу сообразив, где он и не приснилось ли всё, Изосим по привычке схватился за лицо – пальцы наткнулись на маску.
– Это ты надела? – спросил он.
– Да. Я буду снимать ее, только когда мы любим друг друга.
Он вскочил, быстро оделся. Литовка осталась как была – нагая, высеребренная луной.
– Куда ты?
– Надо, – отрывисто ответил он. – Пора.
– Оставайся, уйдешь утром. Приходи каждый вечер.
– Я не ’огу.
С нею выбирать удобные слова было ни к чему. Незачем пыжиться, ерепениться, что-то изображать. Она была… странная.
– Приходи, когда сможешь. Я тебя буду ждать. С вечера. Всегда. Йонас уехал на две недели, или на три, или даже на целый месяц.
– Нет. Не жди. Не ’риду.
На двор Изосим чуть не выбежал. И по темной улице шел быстро, кутался в плащ, никак не мог согреться. И даже вопреки привычке не смотрел по сторонам.
«Не ’риду, ’ольше не ’риду.
Остров прокаженных"
"Пришел, конечно. Еле дождался следующего вечера. И потом приходил всякий раз, когда позволяли дела, хотя в последний месяц перед великими выборами забот хватало. Иногда даже получалось переночевать, и это было самое лучшее на свете. Просто засыпать в Витиных руках и потом не видеть всегдашних страшных снов, не вскидываться среди ночи в холодном поту, от зубовного скрежета, как все минувшие годы.
Йонас Ковенчанин, дай ему Боже хорошего прибытка, прислал с Бела-моря весточку, что ныне рыбьего зуба много и что ранее половины ноября он не вернется.