– И если пожелаете…
На нее уставились, ожидая ответа. Фыркнула мьесс Джио, а Катарина, потупившись, пролепетала:
– Понимаете… я… я так любила мужа… я до сих пор забыть его не могу. – И подхватила слезинку."
"– Ну и дура, – спокойно ответила женщина, возвращаясь на место.
Как есть. Полная.
Кто еще добровольно променяет великолепный дворец на захолустный городишко? Откажется от титула и состояния, что стоит за этим титулом? Власти? Привилегий?
Ночных кошмаров. Страха, что однажды она, Катарина, станет слишком заметной фигурой, и тогда… дворцовые лестницы круты, а коридоры темны.
Нет, нет…
Она отвернулась к окошку, крохотному и мутному, будто сделанному специально для того, чтобы подразнить. За ним проплывали поля и какие-то домишки. Колеса грохотали. Карета тряслась. И хотелось закрыть глаза и уснуть. Усталость навалилась сразу и вдруг. И руки задрожали, накатил привычный ужас, лишая самой способности двигаться, оставив одно желание – сползти на грязный пол и забиться под лавку.
И считать.
Один – аметист. Хороший камень для целительских амулетов, но не терпит серебра, начинает болеть и мутнеет. А вот на платине, напротив, раскрывается.
Аместистами были украшены браслеты, которые надевали королеве на руки. И на ноги. До того, как эти руки и ноги украсились иными узорами. Браслеты древние, тяжелые и больше всего напоминают кандалы. И Катарина знает, что эти браслеты вполне могут смениться настоящими кандалами.
Если она даст повод.
– Закрой глаза, дорогая, – мьесс Джио умеет говорить так, что призраки отступают. – Поспи, нам далеко еще… хорошо, если дотемна доберемся.
– А куда вы направляетесь? – Этот голос прозвучал откуда-то издалека.
Катарина заставила себя слушать не людей, а карету. Скрип дерева. И стон металла, который тоже умеет уставать. Скрежет. Постукивание.
Слабый треск дорожного амулета, призванного облегчить вес этого чудовища на колесах.
Ничего. Доберутся. А что к ночи, так оно и лучше… она все-таки заснула и оказалась в своих покоях. Огромное пространство, кровать под тяжелым балдахином. Шерстяные тюфяки придворных дам, которым выпала высокая честь дежурить этой ночью. Севилла сидит в одной ночной рубашке, слишком откровенной, чтобы это было прилично. Но она плевать хотела на приличия. Она ждет.