Одеяло во время беспокойного сна сползло с его грузного тела и наполовину свисло над полом, другую же его половину удерживал толстый, темный полог.
Снивеля преследовал ужасный кошмар, самый худший в его жизни. То одно, то другое, судя по всему, женское существо сидело верхом на нем. На самой благородной части его тела, а он, не нуждавшийся в женщинах, в этих бездушных тварях, он позволял ей мучить себя. Его орган против его воли поднялся вверх, и это отвратительное существо поднималось и опускалось на нем. Он же был не в состоянии выйти из этого кошмара.
Избавиться от такого ужасного сна всегда трудно, глаза словно слиплись, как бы ты ни стремился открыть их, ничего не получается. Он чувствовал удушье, не мог дышать. Женщина, казавшаяся огромной и расплывчатой, тяжело давила на его грудь, сжимала его горло, крепко держала его руки. Она была тяжелой, бесформенной, липкой и противной.
Снивель, никогда не воспринимавший женщин, чувствовал, что он вот-вот будет изнасилован, и он ненавидел за это сам себя, настойчиво пытался заставить себя проснуться, боролся, издавал беспомощные невнятные крики, какие издает во сне спящий человек, совершенно не похожие на крики бодрствующего.
Крики, с одной стороны, порождены были ужасом, смертельным страхом и приближающимся оргазмом; он боролся, крутился.
И, наконец, ему удалось открыть глаза, именно в тот момент, когда оргазм достиг своей кульминации, и он не мог остановить его.
Снивель подумал, что сердце его остановится. Он безумно кричал и кричал, словно умалишенный, боролся, бился.
Но сон не исчез. На всем лежала какая-то ужасная, бесформенная тяжесть, нематериальная масса, удерживающая его в лежачем положении, непрерывно подскакивая на нем, словно на лошади. Он посмотрел вверх в огненные глаза, полные злости и ненависти. Стальные когти вонзились в его плечи, а от существа исходил могильный запах.
Сквозь ужасные булькающие крики судьи прорвался из коридора голос Ларсена.
— Я иду, ваша милость, иду!
Словно по мановению волшебной палочки приведение исчезло.
Он натянул на себя одеяло, успев это сделать до того, как Ларсен увидел, в каком униженном положении он находится. Дверь распахнулась, и слуга со свечой в руке вошел в комнату.
— Что случилось?
Снивель дышал, словно кузнечные меха. Сердце тяжело стучало, а руки тряслись от слабости.
— Ничего. Ничего особенного.