Снаряд угодил в башню рядом с орудийной маской, проломил броню, и все, кто находился в башне, погибли мгновенно. Рвались боеприпасы, и танк, расседаясь и теряя форму, всё сильнее и основательнее врастал в землю. Горела трава вокруг траков, горела земля. Да и сами траки, казалось, горели, деформированные то ли от внутренних взрывов, то ли от раскалённого воздуха."
"Когда рвануло левее высотки, откуда вела огонь самоходка, оставшиеся «тридцатьчетвёрки» выскочили из лощины и начали обходить дот с флангов.
Воронцов поднял роту и сам пошёл в цепи. Он вёл второй взвод, оставшийся без старшины Численко. Что с Численко и бойцами, которые ушли вместе с ним, он ещё не знал.
Подойти к доту было невозможно. Танки продолжали долбить его с флангов, пока совсем не срыли с гребня высотки последние куски бетона.
– Разворачивай, лейтенант, свои коробочки фронтом вон на тот лесок, – указал Воронцов лейтенанту Кравченко на куртинку берёз в километре от первой линии.
Там шёл стрелковый бой – штрафники добивали немецкую пехоту или немцы добивали штрафников.
– Так нас пожгут, как два пальца… – ответил танкист. – Видел, что с моими ребятами? И хоронить нечего…
Лейтенант отхлебнул из фляжки, пошевелил бледными одеревеневшими губами и сказал:
– Вот что, ротный, я одним танком продефилирую вон до туда и назад. Другой поставлю в засаде. А артиллеристы пускай покараулят, не высовываются. Если у них там что-нибудь есть кроме пулемётов, они тут же откроются.
Воронцов приказал свернуть цепи и к следующей линии окопов двигаться повзводно, тремя колоннами, а за две сотни метров до первой траншеи снова развернуться в цепь.
Пока они прошли только первую линию траншей. Впереди вторая. Там идёт бой. За второй – третья. Что за третьей, неизвестно…
Майор Лавренов уже несколько раз запрашивал по рации, есть ли прорыв.