Шанель же, лежа под ним, ощущала, что ее будто разрывают на части, настолько боль заполнила все внизу. Она мотала головой и хрипела сорванным голосом:
— Отпусти, отпусти, пока не поздно, ты же убьешь меня… Кай.
В какой-то момент Шанель почувствовала, как первая боль ушла, осталось лишь опустошение. Судорожные рывки Кайрена заставляли ее голову безвольно мотаться, а тело — дергаться под ним на диване. Вены на его мощной шее напряглись, глаза закатились, он задрал голову и исторг из глотки рев победителя. А может, того, кому сейчас нечаянно подарили жизнь.
Боль опять ворвалась в Шанель с первыми каплями семени Кая, которое щедрой струей выплеснулось в ее лоно. Волна жидкого огня начала разливаться внутри, заполняя все, сжигая возможность выбора, свободу и надежду шейтинки на будущее, забирая саму ее сущность и жизнь и отдавая их во владение чужаку. Насильнику!
Шанель выгнулась дугой от непереносимой боли, сознание не выдержало, и темнота бережно укрыла ее, спасая от кошмарной действительности.
В себя она пришла от боли, которая по-прежнему рвала ее тело. Открыв мутные глаза, увидела над собой лицо Кайрена и ощутила, что он все так же в ней и продолжает двигаться, словно заведенный. Вместо лица страшная гримаса: вокруг закрытых глаз темные круги, губы закушены, пот капельками стекает по вискам, а вены на шее вздулись голубыми жилами — все, каждая черточка лица кричала о мучении. Словно он пытался получить облегчение и успокоиться, но не мог.
Сил сопротивляться у Шанель не было, осталась лишь боль, которая разрывала живот. Безвольной куклой она лежала на диване, а над ней нависал Кайрен, упорно работая бедрами. Вновь уплывая в спасительное забытье, измученная шейтинка успела поймать полный сочувствия взгляд мужчины и услышать слова, пронизанные горечью и сожалением: «Прости меня, прости…»
В очередной раз Шанель очнулась, лежа на боку. Сверху ее что-то придавило, но насилие над телом наконец-то прекратилось.
"Собравшись с силами, с трудом, опасаясь, что насильник проснется, Шанель выбралась из-под него. Сердце чуть не остановилось, когда его ладонь сомкнулась на подоле заляпанного кровью ночного платья. Пока она высвобождала ткань из его пальцев, тряслась от страха, как студень.