Вот что, Карпов, вашего сына я беру к себе в пажи. У меня будет жить.
— О! Какая честь! — возликовал папенька. — Я не смел и мечтать! Мы немедленно переедем на квартиру, которую вашей светлости будет благоугодно нам назначить.
— Что? — удивился Зуров. — Нет, вам, Карпов, никуда переезжать не нужно. Вы вот что. — Он снова поморщился. — Вы отправляйтесь… ну, в общем, туда, откуда приехали. Без промедления, нынче же. Еремей!
— Да, светлейший? — привстал на цыпочки Метастазио.
— Ты ему дай тысячу или там две за утруждение, пускай его посадят в санки и скатертью дорога.
— Но… но… Родительское сердце… Совсем дитя… И потом, в Брильянтовую комнату, приглашение её величества, — залепетал Алексей Воинович бессвязное.
Однако князь его не слушал, а Метастазио уже тянул за фалду.
— Папенька! — закричал Митя, бросаясь к отцу. — Я с вами поеду! Не хочу я тут, у этого!
— Ты что, ты что! — зашептал папенька, испуганно улыбаясь. — Пускай так, это ничего, ладно… Приживёшься, понравишься, и о нас вспомнишь. Ты его светлости угождай, и всё хорошо будет. Ну, храни тебя Христос.
Наскоро перекрестил сына и не посмел более задерживать, попятился к двери, кланяясь Платону Александровичу.
— Попрощались? — спросил тот. — И отлично.
Один остался Митя, совсем один среди всех этих чужих, ненужных людей. И как быстро всё стряслось-то! Только что был с родителем и ничего на свете не боялся, а тут вдруг обратился сиротой, малой травинкой среди преогромных деревьев.
— Еремей, как он тебе? — Зуров слегка ущипнул Митю за щёку.
— Смотря для какой надобности ваша светлость намерена сего отрока употребить, — ответил итальянец, разглядывая мальчика.
Тот слушал ни жив, ни мёртв.
— Как для какой? — осерчал князь. — Иль ты не знаешь, отчего я утратил сон и дижестицию желудка? Скажи, годится ли он в посланцы любви?
Над головами просителей вылезла косматая башка давешнего пиита.
— Сиятельный князь произнёс слово «любовь»? — закричал стихотворец и замахал листком.