Цигель-цигель айлюлю, дорогой, время поджимает, — поторопила его Наташа, обходя и нетерпеливо подталкивая в сторону лестницы, где ранее скрылась Строганова. Ведомый толчками в спину, Лавров первое время не сопротивлялся, покорно шагая к ступеням, но стоило ступить на первую, как он резко затормозил и обернулся. Глядя в голубые, блестящие от волнения глаза.
— А как ты догадалась вообще?
Вновь глаза увидели затылок, а после ироничный тон в ответ на его вопрос:
— В нашей паре тихушник и тупица только ты.
Новый толчок, еще одна деревянная скрипучая ступенька. И вновь поворот.
— Нет, ну, а все же? Я точно не мог себя выдать!
— Говорю же: догадалась. Мысли прочла.
— Да не могла ты прочесть мысли!
— Конечно, не могла, шагай уже! Опоздаем!
Гордей резко затормозил, отчего Наташа, ойкнув, не удержалась на высоких каблуках и полетела вперед. Но не уткнулась лбом в парня, даже не упала. Сильные руки подхватили за талию, прижимая к себе осторожно, невероятно нежно с истинной заботой, которую могли дарить только его руки.
— И все-таки?
Тараканова отвела глаза, а затем пробурчала, сознаваясь:
— Твой дружок Ковальчук проговорился, когда ты в Рай ушел. После уже было не сложно сложить два и два. Твой бегающий взгляд, этот Харьков…
Брови Гордея изумленно приподнялись вверх вопреки воле хозяина. Руки крепче обвили тонкую талию Натальи, а губы самопроизвольно растянулись в улыбке.
— Чему ты улыбаешься, идиот? — озадачилась Тараканова, так и не услышав ответа. Руки сами собой пробрались под пиджак парня, улегшись на широкие плечи, греясь теплом излучаемым мужским телом и наслаждаясь этими минутами. Может последними за долгое-долгое время, оттого такими ценными.
— Таракан?
— Ась?
— Я люблю тебя. И всегда буду любить, — выдохнул на одном дыхании Гордей, склоняя голову, чувствуя губами ее улыбку.