В красном углу, под потемневшими от времени иконами, на деревянной лавке сидела пожилая женщина в черном платке и тихо причитала, покачиваясь из стороны в сторону.
А там, у самой печи, какая-то местная баба средних лет — то ли повитуха, то ли знахарка, сразу было не понять — осторожными движениями вытирала холщовыми тряпками лицо молодого парня. Тряпки эти она периодически полоскала в глиняной миске с водой, которая уже приобрела розоватый оттенок от крови.
Парню на вид было лет двадцать — худощавый, с тонкими, правильными чертами лица, которые теперь исказились от нестерпимой боли.
Лежал он на толстой овчине, которую постелили прямо на дощатый пол возле печи, чтобы было теплее от огня. Льняную рубаху с него сорвали полностью, оставив лишь в холщовых портах, чтобы лучше разглядеть все повреждения на теле.
Парень был весь бледный, словно церковная свеча, что оплыла от долгого горения. Кожа его покрылась холодным, липким потом, несмотря на жар, исходящий от натопленной печи. Грудная клетка поднималась и опускалась неравномерно, прерывисто, словно каждый вдох давался ему с огромным трудом. Дыхание было свистящим, хриплым, и время от времени из горла вырывались жалобные стоны.
И было видно даже неопытному глазу, что тому очень больно. Он морщился всем лицом, стискивал зубы до скрежета, пытаясь сдержать крики.
Едва переступив через порог избы, уже отчетливо было видно, что у парня поломаны ребра — грудная клетка слева заметно провалилась внутрь, образуя неровную, болезненную на вид впадину. А левая рука плетью лежала вдоль тела совершенно неестественным образом, словно у тряпичной куклы, которую неосторожно уронили.
Ричард, едва окинув взглядом эту картину человеческого страдания, не стал терять драгоценные минуты на расспросы о том, что и как произошло. Он сразу же решительно направился к пострадавшему, на ходу снимая свой дорожный кафтан и засучивая рукава белой полотняной рубашки до локтей.