— Не тело ж вы там запрятали, так ведь, мистер Тодд[20]?
Я был не в игривом настроении.
— Там лежат вещи, Тоби. Вещи, которыми мы пользовались с Робертом, понятно?
— Слушай, мы не обязаны тут торчать. Мне просто стало интересно, но если у тебя от этого сволочное настроение, то давай не будем.
Господи. Я прямо слышал обиду в его голосе."
"— Нет. Нет, все нормально. Извини. Вот, смотри. — Я прошел к сундуку и поднял крышку, открывая его глазам… все. Начиная с лежащих сверху наручников, которые принес, когда он захотел меня связать, и я… позволил.
Незаметно подкравшийся Тоби заглянул внутрь и ахнул. Я тогда был не слишком аккуратен и просто свалил веревки, цепи, плетки и игрушки в одну кучу, и так они теперь и лежали — все вперемешку, лишенные контекста, забытые и, положа руку на сердце, своеобразные. У меня уже не первый год возникали слабые поползновения все это выкинуть, но я как-то ухитрился сдержаться. Это не было бы похоже на начало новой жизни.
— Я половину из этих штук даже не знаю, — произнес Тоби. Не могу сказать, что именно звучало в его голосе: ужас или восхищение.
— Ну, можешь спросить у меня, и я расскажу. — Далеко. Я сейчас был так далеко.
— Веревок у тебя прилично так.
— Да. Роберт… они… они ему нравились.
Он бросил на меня взгляд поверх плеча.
— Это ведь парень твой бывший?
— Он не был моим парнем.
— У тебя прямо пунктик насчет этого слова, как я посмотрю.
— Оно слишком поверхностное. Я хотел сказать, что Роберт был моим другом, и любовником, и партнером — мужчиной, с которым я бы захотел прожить всю жизнь.
Тоби выпрямился, и крышка сундука захлопнулась с глухим стуком. На его лице застыло ровное, ничего не отражающее выражение, глаза как будто лишили их обычного блеска.
— Ты серьезно до сих пор не можешь о нем забыть, а? После… сколько уже прошло?
— Шесть лет, почти. Мы были вместе двенадцать.
— Тебе не кажется, что это уже практически можно назвать… ну, ты понял… жалким зрелищем?
Я слишком устал, чтобы хотя бы разозлиться на него.
— Возможно, Тоби. Очень даже возможно.
Повисла долгая пауза.
— Что, и это все? — Его рука взметнулась в жесте всеобъемлющего, почти комичного, бессильного протеста. — И это все, что ты мне хочешь сказать?
Я мог бы притвориться, что не понимаю, о чем он, но прекрасно понимал, и он был прав. И заслужил большего.
— Я не о нем не могу забыть.