А извинения здесь выглядели настолько неуместно, что казались оскорбительными.
Я не знал, сколько он проторчал на улице, поэтому встал, снял пальто и накинул его Тоби на плечи. Он никак не среагировал, но хотя бы не скинул. Затем я примостился на ступеньку рядом с ним, и так мы просидели довольно долгое время, каждый запертый в своем молчании. От него неуловимо пахло тем одеколоном, что я купил, нотами специй и слезами, и мне до боли хотелось опять оказаться в Оксфорде, где на какой-то момент представилось, что мы могли бы любить друг друга.
Но он прав. Просить тяжело.
Невероятно тяжело. И я о стольком должен был узнать у него, столько попросить и столько дать, вместо того чтобы притворяться и повторять себе, будто мне этого не нужно. Я не дал ему свободы. Не совладал даже с собственными ожиданиями. Все, что я сделал — это полностью повесил груз любви и доверия на Тоби, довел до того, что не оставил ему ни единой возможности попросить о такой элементарной вещи, как мое присутствие в его жизни.
Не исключено, что сейчас уже слишком поздно начинать наводить мосты. Но самое меньшее, что я мог сделать — наконец-то, спустя столько-то времени — это попытаться. Спросить.
— Тоби?
— Что?
— Знаю, мне следовало сделать это еще несколько недель назад, но я должен кое-что у тебя спросить и кое-что тебе дать.
— Слушай, вот не надо мне твоей похоронной жалости.
— Это не жалость. — Я придавил собственное нетерпение.
— Ты был что? — Такой скептический тон. И снова моя вина.
— Убит горем. Безутешен. С разбитым сердцем. Понимаешь, я себе давно говорил, что у тебя есть право в любой момент от меня уйти.
— Знаешь, — сказал он тихо, — звучит так, будто ты хочешь быть моим парнем.
— Хочу. Хотя спросить собирался о другом.
Его губы изогнулись в легчайшей из улыбок.
— Я все равно это засчитаю.
И я улыбнулся в ответ так же нерешительно.