Корочка хрустящая и одновременно очень бархатистая, а к улиткам подается морковное пюре с печеным чесноком, и это оказывается такой идеальный, сочный и естественный контраст. Я почти что впадаю в гастрономический экстаз, а Лори комкает салфетку у себя на коленях и шипит, чтобы я прекратил уже заниматься любовью с едой.
Это немного отрезвляет, и не из-за самих слов, а потому что сейчас мне нельзя позволять себе чувствовать такое счастье. Не после смерти деда и перед понедельником, стремительно надвигающимся, словно поезд в туннеле.
Но Лори его замечает — изменение в моем настроении — и держит меня за руку поверх стола. Прямо на людях со всеми вытекающими. Я цепляюсь за него и даю ему себя успокоить. Он говорит мне то же самое, что повторял все выходные: это нормально, и я совсем не больной, и иногда мне будет грустно, а иногда — нет, и правил здесь не существует. И если я не каждую минуту буду в печали, это все равно совершенно не значит, что любил деда меньше, чем на самом деле.
Я понимаю. Правда. Если рассуждать логически, то он все правильно говорит.
И я не знаю, как должен это пережить. У меня словно голова кружится, только прямо в мозгу и постоянно.
В общем, пипец какое жалкое ничтожество.
И потом, если не выйду на работу, Джо меня наверняка уволит, и придется решать, как быть дальше. А я не могу. Просто не могу сейчас этого делать.
В качестве основного блюда я выбрал буйабес, который, как Лори — кажется, опять пытаясь меня рассмешить — признается, он бы сам никогда не заказал, потому что не смог бы произнести[33] и потому что не знает, что это вообще.