Плохо помнит недавние события. Что, пожалуй, и к лучшему — не придется объяснять ему про универ и все с ним связанное.
И последнее, что он вспомнит обо мне, будет не то, как я его подвел.
Но уж про своего парня-то я ему точно расскажу. Такое он запомнит, знаю.
Я ему первому признался, что гей. То есть он не первый человек, который об этом узнал — мама, по-моему, всегда знала — но первый, которому мне было важно сказать. Меня случайно раскрыли в школе после всей этой петрушки с лучшим другом, и некоторые пацаны стали вести себя как говнюки, некоторые — нет, а некоторые говнились, но совсем по другим причинам, потому что — давайте уж честно — школа — это такой узаконенный генератор говнюков.
Я как считаю: если тебя воротит, прям вот по чесноку воротит, что я западаю на парней, а не на девчонок, значит, друзьями нам все равно не быть. Иди на хер.
Но совсем другое дело, когда ты кого-то любишь, и их любовь — это лучшее, что у тебя есть.
И потом, дед же из совсем другого поколения. Ну, то есть годах в двадцатых детишек в принципе растили расистами, сексистами, гомофобами и все такое прочее. Сейчас, конечно, тоже растят, но общество хотя бы где-то внушает, что это плохо. И если кто-то ни с того ни с сего начнет вести себя со мной по-гомофобски, он, по крайней мере, смутится и потом выдаст целую речь — что на самом-то деле совсем не гомофоб потому-то и потому.
Хорошо, наверное, что она уже умерла. Шучу. В смысле, она и правда умерла, но я тогда еще пешком под стол ходил, поэтому это не стало каким-то страшным событием. Для меня, в смысле. Для нее-то, наверняка, стало. И для деда. Хотя они друг друга вроде и не слишком-то любили, так что кто знает? Взрослые отношения для меня — тайна за семью печатями.