Я мучилась в этом розовом ужасе и высадилась на необитаемом острове, на верхней кровати. Завернулась в Уилму-кита и стала посасывать большой палец. До смерти хотелось есть. Обычно, когда мы приходим из школы домой, мы всегда пьем фруктовый сок с печеньем. Ясно было, что меня оставят без этого угощения. Я обследовала свою школьную сумку — вдруг там завалялось печенье или ириски, но не нашла ничего, кроме крошек и пустой обертки.
— Ну и пожалуйста, — заявила я с вызовом. — Могучая Марта иногда не ест по нескольку дней.
Я нарисовала Могучую Марту во всю страницу в виде длинной линии, пририсовав с одной стороны крошечную головку, а с другой — конверсы.
— Над чем это ты смеешься? — спросил папа, входя в комнату.
— Ой, пап! — Я спрыгнула с кровати и подбежала к нему.
Но все было как-то неправильно. Он меня не обнял, не стал кружить. Он просто стоял. Я посмотрела на него снизу вверх:
— Пап?
Я прижалась щекой к его животу. Папа молчал.
— Кудряшкин? — Я потянула его за руку, чтобы он потрепал меня по волосам.
Но папа оттолкнул меня — тихонько, но твердо:
— В чем дело, Мартина?
— Марти!
— Это ведь была не просто одна из твоих обычных выходок.
— Я не смеялась. То есть смеялась, но не по-настоящему, — сказала я.
— Я же только что слышал. А это что такое? — Он взял мой альбом и увидел ярко-желтые кляксы и каракули по всей странице. — Приди в себя! Ты же упиваешься этим. Мама внизу заливается слезами — так она расстроена. Как ты вообще могла такое сотворить с этими бедными девочками?
— Пап, они не бедные девочки.