Я тоже почувствовала себя очень счастливой, оттого что Мелиссе и правда стало лучше, и очень испугалась — вдруг она заговорит обо мне и скажет маме, что это я столкнула ее с лестницы.
Папа сделал нам на ланч тосты с бобами, обычно мои любимые, но я так нервничала, что приходилось заставлять себя хоть что-то проглотить. Потом мы снова отправились в больницу. Я взяла Бэйбу, аккуратно завернутую в маленькое одеяло, чтобы отдать ее Мелиссе. У Бэйбы снова была голова, руки и ноги, хотя она все-таки выглядела немного покалеченной и потрепанной.
На этот раз нам еще дольше пришлось искать место на больничной стоянке, так как к двум часам дня, ко времени посещения больных, приехало еще больше людей.
К детской палате вел длинный коридор. Большая часть его была выкрашена в грязно-кремовый и коричневый цвета — но в конце какая-то часть стены была цвета ярко-голубого неба. И на этом небе были нарисованы белые пухлые облака и радуга. Около этой стены на стремянке, на самом ее верху, стояла девушка с короткими, как колючки ежика, волосами и в очень заляпанных джинсах — она рисовала стаю зеленых птиц.
— Ого! — заорала я как сумасшедшая. — А я не знала, что здесь разрешают рисовать на стенах!
— Марти, не смей даже пытаться делать это дома, — предупредил папа.
Девушка улыбнулась мне с верха стремянки:
— Это же весело.
— Я никогда не видела зеленых птиц, — сказала я. — Это правда здорово.
— Это попугаи — но я должна нарисовать птиц разных цветов, просто ради забавы. Розовых птиц, оранжевых птиц, лиловых птиц.
— И в клетку, как мои конверсы! — сказала я.
— Марти, не глупи! — вздохнул папа, но девушке явно понравились мои слова.
— Замечательная идея, — похвалила она.
— У нашей Марти полно таких идей, — сказал папа. — А теперь идем поищем Мелиссу.
В животе у меня снова начало урчать. Мы прошли через крутящуюся дверь в палату и стали вглядываться в ряды кроватей. Я искала бледное лицо и слабое тело, накрытое простыней.