А вот тяжелые газовые бра с хрустальными висюльками, изображающие непонятные мне аллегории, остались.
В комнате, точнее уже госпитальной палате, стояли еще три кровати, но они были пустые, даже без матрасов."
"На прикроватной тумбочке фарфоровый чайник с очень длинным носиком, но мне не дотянуться – очень больно крутиться, а пить хочется.
Тихо вошла молчаливая милосердная сестра, очень деловитая. До бровей упакованная в сестринскую косынку. Лет тридцати. На внешность – никакая, бесцветная очень… Но понятливая… сразу сунула мне этот чайник носиком в рот и оттуда полилась живительная влага.
Потом она беззастенчиво откинула одеяло и вставила мне в анус с градусник. Неприятное ощущение, я вам скажу.
– Не дергайтесь, больной, – окрикнула она. – Расслабьтесь. Не хватало еще вам там градусник сломать. Ртуть она вредная. Не говоря уже о стеклянных осколках. Мало вам одной операции?
– Где я?
– В госпитале. Где еще быть раненому офицеру.
– Я не офицер. Я старший фельдфебель артиллерии.
– Тогда вам просто повезло попасть в офицерский госпиталь графа Гота. Это его городской дом. Тут хорошие хирурги и все будет прекрасно с вами. Опасности для вашей жизни уже нет. Пулю вынули. Просто вы потеряли много крови. И трещина еще у вас в левой лопатке от пули, которая ее не пробила. Так что лежите смирно. Не делайте себе хуже, чем есть на самом деле.
Она вынула градусник, посмотрела на него, и что-то записала на фанерке, прикрепленной к спинке кровати.
– У вас странный акцент, – констатировала она.
– Я из Реции.
– Да? Странно… А почему вы не блондин?
– Не все горцы блондины. Бывают и исключения. Я, например.
– Еще пить хотите? Или наоборот?
– Сейчас нет. Но обязательно захочу. Если вы уйдете, то поставьте чайник на стул под правую руку, а то я влево вертеться не могу.
– Как скажете, – и она выполнила мою просьбу. – Есть еще не захотели?
– Нет.
– Это наркоз отходит. Нормально. Но если захотите, то вам вскипятят бульон. Над головой у вас шнурок, дерните – колокольчик зазвонит, и к вам подойдут.
И накрыв меня одной простыней – в палате было довольно жарко натоплено, она ушла, закрыв за собой высокую дверь. И я остался один.
Делать нечего, кроме как рассматривать расписной потолок и вспоминать ту стройную до жалости филологиню из Ташкента. А что? Тоже занятие. А то старая Земля стала подергиваться в воспоминаниях какой-то полупрозрачной дымкой.