За короля и отечество

Дым уходил сквозь большое отверстие в потолке, напомнившее Стирлингу комплювий в римских атриумных виллах, только здесь оно было, конечно, меньше и накрывалось сверху от дождя и снега защитным колпаком. Столы и лавки окружали очаг со всех сторон, образуя не круг, а двенадцатиугольник. Усталые путники плюхались на ближние к огню лавки в надежде отогреться.

По залу бесшумными тенями скользили слуги в бесформенных суконных куртках и балахонах. Языки огня взмыли выше — кто-то подбросил в очаг дров. В зале стало светлее, и Стирлинг смог лучше разглядеть обстановку.

Большая часть мебели была сколочена из грубых досок — в конце концов, и зала, и весь дом предназначались военным. Впрочем, у одной из стен стояли массивные деревянные кресла, украшенные довольно неплохой резьбой. Если это и был Камелот, по части эстетики он разочаровывал.

И все же витал в этой зале дух какого-то волшебства — словно Стирлинг оказался в музее, населенном духами, до которых не дошло, что они давным-давно умерли.

Он потер глаза и постарался собраться с мыслями. В этой борьбе с эмоциями он как-то пропустил появление в зале еще одной женщины. Первым, услышав ее голос, очнулся Анцелотис. Тейни, племянницу Анцелотиса и королеву Рейгеда, нельзя было назвать красавицей, но взгляд ее зеленых глаз завораживал, и если с губ ее хоть раз сорвалось грубое слово значит Стирлинг ни хрена не понимал в людях.

— Арториус! — радостно вскричала она и махнула слуге, который поставил на стол большой кувшин.

Жидкость сильно отдавала спиртным, но приятно освежила Стирлингу рот. — Мы уже начали бояться, что ты опоздаешь. Посланники саксов всего в паре часов езды — они будут здесь уже на рассвете. — Взгляд ее остановился на Анцелотисе, и она удивленно округлила глаза. — Анцелотис? Я рада видеть тебя, дядя, но что ты здесь делаешь?

Анцелотис поспешил сжать ее маленькие ручки своими мозолистыми кулачищами.

— Твой отец мертв, детка, — как можно мягче произнес он. — Убит пиктами на границе к северу от Кэр-Удея.

Совет назначил корону мне до тех пор, пока Гуалкмай не достигнет совершеннолетия.

Тейни побледнела, но с губ ее не сорвалось ни звука, хотя пальцы ее непроизвольно стиснули его ладонь.

— Я буду скорбеть по нему, — прошептала она наконец едва слышно, — сильнее, чем ты думаешь.

Стирлинг понял ее — на этот раз озадаченным остался Анцелотис. Девочка отчаянно нуждалась в отцовской любви и ласке; тот же вместо этого едва не убил ее.