Хотя мама, насколько я знаю, курит только в редких случаях, но какая женщина в наше время может сказать, что в ее жизни не было моментов, когда хотелось выпить, закурить и послушать шансон?
— Мам, я с ним правда не трахалась, — говорю, закрывая лицо руками. — Просто… Были некоторые интимные вещи и… В общем, я плохая дочь и я не сдержала обещание.
Она открывает — и снова закрывает холодильник.
Опирается ладонями в столешницу и какое-то время стоит так, словно мир под ее ногами шатается слишком сильно, и без дополнительной опоры никак не устоять.
Если бы ругалась или кричала, или даже отхлестала меня по щекам — я этого заслуживаю — было бы проще и понятнее. А так я словно слепну и перестаю понимать, что происходит — со мной, с моей мамой, с этим долбаным миром, который вдруг начал слишком резко менять правила игры.
— Так нельзя, Алиса, — наконец, говорит мама.
Садится за стол.
В бутылке с коньяком еще есть что-то на дне, и она разливает это в чистые стаканы. Дает один мне, а из второго молча выпивает сама.
Я тоже выпиваю залпом, но закашливаюсь, потому что для меня это слишком крепко — как ни крути.
— Марк — очень тяжелый и непростой мужчина, и Мила… Она не заслуживает того, что он делает с их отношениями. Мне очень неприятно осознавать, что моя дочь, пусть и косвенно, но тоже приложила к этому руку.
Не могу удержать дурной смешок, потому что на ум приходят слова Танян — о шланге, который я дергала.
Ну да, руки я приложила как раз буквально.
Во взгляде мама осуждение, а потом она просто вздыхает.
— Мам, каждая женщина, даже если она вся такая разодетая надушенная крутая жена Миллера, заслуживает ровно то, на что соглашается, — говорю я, чтобы не бросать эту тему на паузе недосказанности. — Если женщину унижает отношение мужчины — она уходит. Если она не уходит — значит, она тупая овца. И, значит, что-то в этих отношениях для нее ценнее, чем самоуважение и гордость."
"— Алиса, она любит его.
Я чуть не всплескиваю руками.
— Любит? Господи, мам, и ты туда же! Любовь — это… что-то другое, а не секс в промежутках между разными отпечатками помады на его рубашках!
Она то ли кивает, то ли молча поддакивает своим не озвученным выводам.
Я хочу сказать еще так много всего, но мама просто молча еще раз обнимает меня.
Крепко.
А когда начинает гладить по голове, я снова плачу.
На этот раз — обычными человеческими слезами, почти беззвучно.