Марик, наконец, поворачивается, окидывает меня мимолетным взглядом и, не делая и шага навстречу, протягивает мой ipod.
— Ты разве не должна быть закрыта? — спрашивает, указывая большим пальцем себе за спину. На дверь.
— Я же тебя ждала, — пожимаю плечами.
Беру айпод — мы снова даже не дотрагиваемся друг до друга пальцами — заталкиваю его в задний карман джинсов, беру букет и с удовольствием окунаю в него нос. Найти такой букет в сентябре… Надо было постараться.
— У тебя есть волшебное кольцо из «Двенадцати месяцев»? — пытаюсь, как раньше, беззаботно улыбаться.
Бармаглот загадочно усмехается, но ответа я так и не слышу.
Что мне делать?
Как с ним разговаривать, если он даже не дает шанса начать диалог?
— Прости меня, — вдруг прорывается откуда-то из самой сердцевины. — Прости меня… пожалуйста.
Даже смотреть на него вдруг становится не по себе.
Что думает? Что скажет? Развернется и уйдет или «милосердно» простит, и мы останемся друзьями?
Я не настолько наивна, чтобы верить, будто одного моего «прости» достаточно, чтобы забыть ошибки прошлого, но и услышать в ответ, что мы может общаться, но дальше жить каждый своей жизнью — не готова.
Просто… У меня нет ни малейшего представления о том, как я буду жить дальше, если все сложится именно так.
— Мне тебя не за что прощать, Алис, — Бармаглот опирается бедрами на столик, берется ладонями за края столешницы, и я снова на мгновение впадаю в какой-то медитативный транс, разглядывая его татуированные фаланги.
Хорошо, что цветы до сих пор у меня в руках, и я могу закрыться ими от его взгляда и от всего мира заодно.
Чувствую, как дрожат и холодеют пальцы.
Было и было… Проехали…
Звучит так, что за этим может скрываться что угодно — и прощение, и прощение с прощанием в паре.
— Я хочу, чтобы ты знал…
— Алиса, ну серьезно — не надо, — притормаживает он почти снисходительно. — Ты не скажешь ничего такого, чего не понимал бы сорокалетний мужик.
— Можно я все-таки скажу? — немного дергает внутри. — Мои слова никак не унизят твой жизненный опыт.
Он даже не скрывает быстрый взгляд на наручные часы.
Я все это заслужила — и пренебрежение, и нежелание выслушивать мои объяснения. Но ведь даже у приговоренных к смерти остается шанс на помилование. Или нет?
Но когда собираюсь с силами, моя решимость прояснить все между нами вдруг стремительно испаряется.