— Знаешь, — я скрещиваю руки на груди, опираясь бедрами на лоток, где лежал ребенок, — если бы я хотела этого долбоеба — он был бы моим. Тогда и сейчас.
Она таращит глаза, становясь похожей на рыбину без воды.
Очевидные вещи, она сама орала их в трубку, но, видимо, предполагать самой и услышать это от «соперницы» — очень разные по тональности вещи.
— Если бы я хотела поймать из проруби это говно — я бы сделала это вот так, — щелкаю пальцами. — И ни ты, ни любая другая женщина этому бы не помешала. Но, знаешь, в чем дело? Говно можно выловить, можно прицепить на него красивый бантик, можно целовать его вонючую жопу и даже искренне верить, что у этого мудака была просто слишком тяжелая судьба, но именно мне, хорошей женщине, удастся его перевоспитать.
Танян трясет.
Надо бы остановиться, но кто-то должен сказать наркоману, что игры в «потом как-нибудь» уже кончились. Все, это — крайняя черта.
"— Разница между мной и тобой, Таня, — нарочно называю ее «родным» именем, чтобы подчеркнуть, что она уже давно мне не подруга и как раньше не будет, потому что в моей жизни больше нет места ни ей, ни, тем более, Марту, — в том, что у меня всегда вовремя включались тормоза, а ты слилась. Да, он изменял мне, но я не знала этого, а когда подозревала — слала на хуй, и это ко мне он в итоге прибегал, меня он хотел. А ты все знала, прощала и катилась с этой горки абсолютно осознанно и добровольно.
— Да что ты знаешь обо мне! — срывая глотку, прокуренным голосом орет она. — Я люблю его, понимаешь?! Света белого без него не вижу!
— Любовь должна делать человека лучше, сильнее и увереннее. Когда мужчина любит — женщине не нужно превращать свои губы в филиал геморройной жопы, потому что она уверена, что ее любят хоть больную, хоть кривую, хоть заплаканную, хоть с отросшими корнями, сединой и морщинами.
По ее глазам вижу, что собирается полить меня очередной щедрой порцией своей «настоящей правды жизни», но наркоманов нельзя жалеть.
Их нужно бить по роже, пока не дойдет.
Что я и делаю, шагнув к Танян и залепив ей звонкую отрезвляющую пощечину, от которой гудит ладонь.
Она ошалело таращится на меня, но я влепляю ей еще раз, теперь уже по другой щеке.
Для равновесия.
Еще и еще, пока в затуманенных злобой глазах не появляется проблеск разума.
— У тебя есть дочь, Таня, — говорю максимально спокойно и жестко.