А потом… потом я дал слабину. (Впоследствии я не раз корил себя за это. Когда бы я оказался в ту минуту более настойчивым, многих дальнейших приключений удалось бы избежать.) Но тогда… Ничего не предвещало мне тогда хваленое «оперативное чутье»… И я подумал, что частные сыщики – тоже люди. Что Рождество кончается, а я имею право на отдых. И что с самой прошлой ночи надо мною висит должок. А долги я люблю отдавать, и как можно скорее…
Словом, я набрал номер Любочки. Она оказалась дома.
В то же самое время– Ах, я один, с двумя красотка-ами! С двумя пре-елестными созданьями! – пропел, тренькая гитарными струнами, Фомич.
– Хватит, хватит, Фомич! – досадливо воскликнула Маша Маркелова. – Что ты, как акын: что вижу – то пою!
– А пусть! А пусть! – воскликнула третья участница застолья. – Мне нравится! Пусть он про нас поет!
– Молчи, Надька! – прервала ее Маша. – Убью! Давай, Фомич, нашу! – И, не дожидаясь его, затянула: «А все кончается, кончается, кончается…»
– «…когда качаются перрона фонари…», – подхватил Фомич.
– «Глаза прощаются – надолго изучаются, – со слезой в голосе продолжила Мэри, – и так все ясно: слов не говори…»
Дальше Фомич и Мэри пропели прочувствованным дуэтом:
А голова моя полна бессонницей,Полна тревоги голова моя,И как не может жить дерево без солнца –Так не могу и я без вас, мои друзья!– Эх! – Маша оборвала пение, закрыла глаза рукой. Казалось, она с трудом сдерживает слезы. Или, напротив, хочет разрыдаться – но у нее не получается.
– Давай, Фомич, выпьем! И ты, Надька, тоже пей с нами!
– Желание женщины – закон для подчиненного, – пробормотал Фомич, отложил гитару и разлил по трем стаканам водку. – Ну, девочки, за что пьем?"
"– За друзей! – с пьяной настойчивостью сказала Мэри, поднимая стакан.
– Правильно, за друзей! – поддержал парашютный ас.
– За вас, – пискнула Надя и потянулась своим стаканом к их.
Все были уже изрядно пьяны. Они отмечали Рождество вторые сутки напролет.
Вчера Мария вместе с Фомичом отправились в честь праздничка в третьесортный кабачок близ метро «Молодежная».