Комбат их, зная частоту радиосвязи, может вызвать помощь артиллерии, танков, авиации. Мы к такому уровню управления войсками придем только в 1943 году, набив немало шишек и заплатив за это огромными людскими потерями. И еще: каждый немецкий офицер на своем месте мог самостоятельно принимать решения о тактике ведения боя.
У нас же было иначе. Обескровленное репрессиями 1937–1938 годов, командование РККА панически боялось самостоятельности в принятии решений — начиная с командира взвода и заканчивая командующими армиями.
Мои худшие предположения подтвердились. Нет, немцы нас не оставили. Спустя полчаса послышался свист мин. Один разрыв, другой — пока пристрелочные. Бойцы успели укрыться в окопах. А дальше — массированный минометный обстрел. И без того обескровленный взвод нес потери.
Когда обстрел закончился и я отплевался от пыли и рукавом протер глаза, то подполз к командиру взвода:
— Лейтенант! Давай позиции менять — надо уходить на опушку леса и пулемет туда же перенести.
— У меня приказ был — здесь стоять, перед ручьем!
— Людей потеряешь — приказ не выполнишь.
Лейтенант насупился:
— Колесников, иди в свой окоп!
Я по-пластунски подполз к окопу, где лежало трофейное оружие, набрал магазинов с патронами к немецкому автомату, даже три гранаты нашел — смешные, с длинными деревянными ручками, похожие на колотушки. Ну что ж, коли приказано, будем стоять до последнего.
Показалась немецкая цепь. Зря лейтенант не разрешил поменять позицию — немцы уже знали наше расположение.
— Огонь! — скомандовал лейтенант и сам стал стрелять из автомата короткими очередями. Захлопали редкие винтовочные выстрелы.
Я стрелял по наступающим длинными очередями, не экономя патронов. К тому же, подпустив немецкую пехоту поближе, вступил в бой «Максим» на пригорке. Немцы, оставив в ложбине много убитых и раненых, отошли.