— Неужели у вас на Земле не умеют лечить зрение?
— Умеют, — говорю, — но это надо денег заплатить, в больницу лечь… а ей лень. Тем более жить ей это не сильно мешает, и вообще ей нравится, что в очках глаза кажутся больше.
Пока я говорю, а Азамат качает головой, переваривая информацию, просматриваю мамин дневник в поисках фотки поприличнее — то есть без лопаты или мотыги, а то с этими муданжскими представлениями о работающих женщинах Азамат меня совсем зажалеет. Наконец нахожу.
— Во, — зову его, — гляди.
Он подходит и склоняется над буком, устилая мне весь стол волосами.
— Она очень красивая, — наконец говорит Азамат, я не удерживаюсь и фыркаю. Он продолжает: — И такая молодая… Тебе, наверное, совсем мало лет…
— Двадцать восемь, — бурчу я.
На меня смотрят округлившимися глазами.
— Во сколько же она тебя родила?
— В тридцать два.
Глаза округляются еще больше. Скоро европеоидом станет.
— Дарлинг, — говорю, — у вас на Муданге в году сколько дней?
— Шестьсот пятьдесят семь…
— А у нас почти вдвое меньше.
Он долго смотрит на меня, не моргая.
— Погоди, — говорит, — правильно… вы ведь живете по космическому времени и на планете тоже… так вы в два раза чаще возраст отмечаете, вот в чем дело! Боги, я даже никогда не задумывался об этом! Вроде как год — он и на Земле год.
Я покатываюсь, а потом призадумываюсь.
— Сколько же тебе по земному счету получается?.. Около шестидесяти?
— Поменьше немного, — щурится он. — Я и в юности много летал, а в космосе мы считаем годы по Земле. А ты, значит, по-нашему только-только совершеннолетняя, как я и думал.
— А сколько вы живете? — спрашиваю с некоторой опаской.
— Ну как, в сорок лет уже в Старейшины приглашают, а там еще лет десять — пятнадцать. Отец вон за семьдесят перевалил, но это большая редкость.
— Да уж, — говорю, — дерьмо не тонет.
— А что твоя матушка пишет? — Азамат быстро переводит тему.
Чего это он, не нравится, что я его папашу поношу? Ладно, психоанализ оставим на другой раз, когда голова не такая дурная будет.