Понимаю, что это немного (или все же сильно?) по-страусиному — прятать голову от проблемы, которая сама по себе не рассосется, но сейчас у меня ровно «ноль» моральных ресурсов разбираться с этим сейчас. Потому что — это очевидно — придется принимать резкие и тяжелые решения, но когда я буду готова — рядом точно никого не должно быть.
Даже Григорьева.
Я беру чашку, разглядываю воздушную пенную «шапочку» сливок и делаю первый глоток.
— У тебя получилось, — выношу свой вердикт.
— Я старался, — в карих глазах появляется мальчишеская гордость.
Я киваю и опускаю лицо в чашку. До сих пор хорошо помню, как мы пили кофе по утрам на крошечной кухне нашей съемной квартиры. Помню, как Сашка учил меня разбираться в степенях обжарки, чем арабика отличается от робусты и эфиопии. Не хочу, чтобы он видел, как эти воспоминания подкрашивают мои щеки румянцем.
— А ты любил двойной эспрессо, — тихо отвечаю я, делая еще один глоток.
— Ничего не изменилось, — соглашается Григорьев.
— Ну… — Я убираю чашку и беру в управление своей вредной кофемашиной в собственные руки. — Только плюс десять лет и у меня, кажется, уже есть первая седина и морщины.
— Майя…
— Есть хочешь? — резко перебиваю. Хорошо знаю его голос, когда он становится таким тихим и твердым одновременно. Таким же голосом он однажды сделал мне предложение, а потом — рассказал про них с Юлей.
— Предлагаешь устроить акт каннибализма над разумной сырной плесенью?
— Там точно должно быть что-то не настолько… живое, — посмеиваюсь и показываю подбородком на ящик справа.
Сашка достает оттуда упаковку соленых крекеров.
— Целый пир. — Подбрасывает ее в воздухе, прежде чем передать мне.
Наши пальцы соприкасаются на оглушительно шелестящей упаковке.
Это не сексуальный разряд.
Это… узнавание.
Старый, глубоко спрятанный электрический ток нашего прошлого.
Я быстро отдергиваю руку, чувствуя, как подрагивают пальцы и горят уши. Григорьев наверняка тоже это почувствовал, потому что свои руки пихает в карманы брюк, как будто наказывает.
— А еще у меня есть банка копченого тунца — с ним можно съесть вообще все, даже картон, — усмехаюсь я, чтобы скрыть неловкость.