— И еще одно, Резник, — он чуть наклоняется, его голос становится тише, но от этого еще более ядовитым. — Не суй свой нос в мою работу. Я прекрасно знаю, что и как мне делать. И в твоих «ценных указаниях» по поводу того, как мне руководить своим отделом, точно не нуждаюсь. Давай каждый будет заниматься своим делом, хорошо? Ты — пускать пыль в глаза большим дядям из министерства, а я — создавать машины, которые, собственно, и позволяют тебе это делать. Не мешай мне работать. И Майе Валентиновне — тоже.
Он выпрямляется, бросает на Резника последний, уничтожающий взгляд, и отходит в сторону, демонстративно давая понять, что разговор окончен, но оставлять нас наедине он не собирается.
Я мысленно скрещиваю пальцы, потому что в его присутствии чувствую себя гораздо спокойнее.
Резник стоит ровный и напряженный, как столб. Его лицо то бледнеет, то снова наливается краской. Видно, что пытается выдавить из себя какой-то равноценный ответ, но после отповеди Дубровского это, определенно, невозможная задача.
Секундная, звенящая тишина, а потом Резник резко разворачивается и, не говоря ни слова, рубящим шагом выходит из конференц-зала, громко хлопнув дверью."
"Я остаюсь стоять, все еще пытаясь переварить произошедшее. В ушах до сих пор звучит голос Славы — спокойный, насмешливый, но с такими стальными нотками, что от них до сих пор мороз по коже.
— Спасибо, — голос у меня тихий, немного осипший. Я подхожу к Славе, который теперь стоит у окна, засунув руки в карманы джинсов, и пристально изучает захлопнувшуюся дверь.
Он переводит фокус внимания на мое лицо, и мне становится не по себе от того, что я стою слишком близко — на расстоянии вытянутой руки.
— Должен был, Би, — говорит Слава, и в его голосе нет и тени сомнения. — Этот мудак уже давно напрашивался. Просто сегодня у него, видимо, особенно удачный день для того, чтобы показать всю свою гнилую натуру. Не бери в голову. Он просто… ну, ты поняла. Мудак.