— Ну наконец-то! — ее голос дрожит, но в нем отчетливо слышны обвиняющие нотки. — Явилась! А мы тут… Отец…
— Что с ним?! — перебиваю, не давая ей развести очередную трагедию с заламыванием рук.
— В комнате, — она машет рукой в сторону спальни. — А ты где была?! Я тебе звонила, звонила… Если бы с ним что-то случилось…
Я прохожу мимо, игнорируя ее причитания. Сейчас не до этого. Сейчас главное — папа.
В спальне полумрак, еще сильнее пахнет лекарствами и чем-то кислым. Отец лежит на кровати, бледный, с закрытыми глазами.
— Что с ним? — мой голос звучит хрипло, почти шепотом.
Врач, пожилой мужчина с уставшими глазами, поднимает на меня взгляд. Несколько секунд изучает.
— Сердечный приступ на фоне сильного нервного перенапряжения, — говорит спокойно, без лишних эмоций.
— Но? — тороплю, слишком нервно и резко.
— За ним нужен глаз да глаз. — Мужчина делает многозначительную паузу, внимательно глядя мне в глаза. — И полный покой. Категорически никаких волнений. Понимаете? Малейший стресс — и все может повториться. Только в следующий раз мы можем и не успеть.
"Его слова — как удар под дых. «Малейший стресс». Я смотрю на бледное, осунувшееся лицо отца, на его неподвижно лежащие на одеяле руки, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Что же здесь произошло? Что могло так сильно его подкосить?
— Я могу с ним поговорить? — спрашиваю я, когда врачи заканчивают свои манипуляции и начинают собирать вещи.
— Не сейчас, — качает головой врач. — Пусть поспит. Лекарства сильные. Лучше не тревожьте.
Вкладывает мне в ладонь сложенный вдовое листок, в который я зачем-то остервенело цепляюсь пальцами.
Я провожаю их до двери. Мать семенит следом, что-то бубнит про благодарность, пытается сунуть врачу в карман скомканную купюру, но тот вежливо отказывается.
Когда за ними закрывается дверь, я поворачиваюсь к ней всем корпусом.
— Что здесь произошло? — повторяю свой вопрос, стараясь, чтобы голос звучал твердо, без тени истерики.