– Будешь теперь делать вид, что все по-старому? Я больше не собираюсь играть роль младшей сестренки твоего друга! Пошел вон отсюда! Мудак!
Я сглатываю и, выходя из оцепенения, хватаю ее за плечи. Физически преимущество на моей стороне, но, клянусь, в тот момент мне с ней тяжело справиться. Отталкивает и лупит с такой силой, словно каких-то допингов накидалась.
– Подожди… Успокойся… Замри…
– Убирайся!
Впивается мне в кожу ногтями. Оставляет новые раны.
– Марина! – окрикиваю сипло.
– Убирайся, сказала!
– Успокойся же!
– Да кто ты такой, чтобы меня успокаивать? А?! Кто ты, мать твою, такой?!
Ответа у меня на этот вопрос, как и на все прочие, конечно же, нет.
– Все из-за тебя, – припечатывает тише.
Визуально все слова мамы Тани подкрепляет. Столь бледной и ослабленной, будто прозрачной, я ее ни при одной болячке не видел.
И все это из-за меня. Подтвердила.
– Маринка… – выталкиваю потерянно.
Хуже всего, что признать, как сильно дорожу ею, как я жалею о сделанном, как меня колошматит от того, что ей плохо, как разрывает от собственной боли – я не могу.
Не могу!
«А чем вообще является любовь?», – всплывает неожиданно в перемолотом мозгу.
И я вдруг осознаю, что залип на Чарушиной еще в сопливом возрасте. Задолго до того, как стал понимать, что хочу ее физически.
«Не влюбляйся, дурак!», – кричал когда-то Чаре, а сам в то время уже вовсю сох по его младшей сестре.
В отчаянных попытках блокировать это губительное прозрение, ошарашенно застываю. Только это ведь не тормозит процессы внутри меня.
Гири снова вступают в дело, и меня утаскивает на дно. Там я и захлебываюсь солью, болью и ужасом.
Маринка же… Пока я не моргая смотрю на нее, судорожно вздыхает и отрывисто выдает:
– Ты можешь уехать? Уезжай, Дань! Пожалуйста… Уезжай! Хочу, чтобы тебя не было!
В таком глубоком шоке пребываю, что не сразу понимаю, как ей удается оттолкнуть меня и, вырвавшись из плена, попятиться назад.