Здесь даже балкон был как отдельная комната — красиво обставленная, со вкусом и отделанная исключительно в светлых материалах. И окна панорамные… Я всегда мечтала о таких, когда размышляла о замужестве и своем доме.
Только теперь мне было все равно.
Я вернулась в спальню и достала из шкафа шкатулку. Она была небольшой и самодельной — я сделала ее из подручных средств, когда только переехала в Волгоград. Я тогда закрылась в квартире и покидала ее лишь с Эмином на плановые визиты к Наталье Александровне.
В шкатулке хранилось всего две вещи.
Здесь было кольцо. Перстень Давида.
И смятый клочок бумаги, на котором был нарисован обнаженный мужчина с этим же перстнем на пальце. Я помнила то утро, когда рисовала Давида. Наше последнее утро.
Ненавидеть и хранить память о нем — сумасшествие.
Как и быть беременной от того, кого больше нет.
— Безумие, — усмехнулась в пустоту, поглаживая черный камень.
Двадцать первая таблетка. Самая большая глупость, от которой я не отказалась несмотря на то, что мое сердце может этого не пережить. Хотя Эмин, как и Панина предупреждали меня о последствиях и настаивали на аборте, пока еще было можно.
Эмин никогда не смягчал свою речь: говорил, как думал и делал, как говорил. Он пугал, что я не потяну. Одна с двумя детьми, да еще и в бегах… называл меня глупой и отчаянной. Наверное, я такой и была.
— Решая рожать, ты подписываешь себе смертный приговор.
Я поблагодарила Эмина, но осталась при своем. Он кивнул и сказал, что решит вопрос с Паниной. Мне было неважно, как он заставит ее принять эти роды. Главное, чтобы она приняла.
Дети мести — стесняясь этой формулировки, я тайно звала их так. Никому о таком не расскажешь, а я просто обрела в них смысл.
— Я потяну, — обещала я себе.
У меня были деньги с проданной недвижимости в Москве.
Эмин не знал об этих деньгах и обещал помочь финансово, но я решила, что ничего от него не возьму.
— Ай…
Я скорчилась от секундной боли.
Не знаю, кого это умиляет, но каждый толчок доставлял мне сильный дискомфорт.